– И одноклассница эта вроде справная, Лидке нравится, хотя сестра ее, тетя Вера, мать-то Пашкина, что-то не очень довольна…
Хорошо, что телефон не передает выражения лица. Я скривился, как будто у меня заболел зуб. Как всегда, одно и то же. Несколько месяцев назад мы с мамой очень сильно поругались из-за того, что каждый наш разговор заканчивался призывами ко мне жениться и поскорее наделать внуков. Однажды я не выдержал и накричал на мать, запретив говорить о моей личной жизни. Мы не разговаривали неделю, и после этого мама перестала интересоваться жизнью Лизы, хотя до этого часто спрашивала о ней и видимо была не против этой пассии. Зато теперь редкий разговор обходился без упоминаний о том, что кто-либо из моих сверстников в нашем поселке женился. Причем многие уже не в первый раз.
Но сегодня в разговоре было еще что-то странное… Какая-то излишняя суетливость, как будто мама старалась потоком слов скрыть пустоту, черную пустоту, похожую на ту, что была в моем сне…
– Как отец себя чувствует? – своим вопросом я прервал не только ненужные мысли, но и красочный пересказ того, кому и за что били морду на Пашкиной свадьбе.
– Все в порядке, не переживай, Стасик, – мама осеклась и на секунду задумалась, перед тем как ответить. Или мне это только показалось?
– Дай мне, пожалуйста, поговорить с ним.
– Да он только недавно прилег. Уснул, наверное, его что-то разморило после обеда, а ночью спал плохо. Пусть поспит, не буду будить.
– Ну, значит, в следующий раз…
Опять тревога, опять недосказанность, и гнетущее чувство собственной беспомощности, здесь, за сотни километров от родного дома.
Я не хотел засыпать. Лиза давно уже мирно сопела, отвернувшись к стенке, а я все лежал, глядя в потолок, ожидая какого-то действия выпитого перед сном антидепрессанта. «Если опять увижу этот сон – пойду к психиатру. Ненормально это все, завтра нужно защищать проект, а я уснуть боюсь. Буду злой, не выспавшийся и с помятым лицом – шеф точно проект зарубит, он и так в последнее время меня за что-то невзлюбил… А за что? Наверняка меня Смирнов подсиживает…».
Дремота пришла постепенно, и, к своему облегчению, я не увидел той пугающей темноты, которой так боялся, засыпая. Вместо этого, передо мной развернулась панорама нашего поселка – такая, какая открывается с высоты перехода над железнодорожными путями. Это была самая высокая доступная точка во всей округе, выше нее были только труба котельной, да здание районного элеватора. Но ни туда, ни туда мне залезть не удавалось, зато высота, на которую приходилась подняться, переходя через железную дорогу, в детстве казалась по-настоящему космической. Я стоял, прислонившись лбом к ржавым прутьям ограждения, и с замиранием сердца смотрел на поселок и окружавшие его поля до тех пор, пока мама не брала меня за руку и чуть ли не силой уводила вниз.
В последние годы вид поселка немного изменился – на магазинах и ларьках появилась яркая кричащая реклама, одну из башен элеватора разобрали, а рядом с поселковой больницей, на пустыре, где в последние годы советской власти собирались строить новую баню, выросла гора металлолома. Но в моем сне поселок был таким, каким запомнился мне в детстве, и только гнетущее чувство тревоги теснило грудь и не давало сознанию поплыть по волнам детских воспоминаний. Зато я вдруг как птица слетел с моста над железной дорогой и тут же увидел родительский дом – дом, в котором прошло мое детство.
Это был старый двухэтажный бревенчатый дом с ржавой железной кровлей, издалека напоминавший барак. Он и был бараком – построенный в далекие дореволюционные времена в полосе отчуждения железной дороги для совершенно неведомых нужд, после войны он был поделен на четыре квартиры: по две на этаже – и заселен семьями железнодорожников. Наша квартира находилась на первом этаже, рядом с нами доживала свой век одинокая старушка Настасья Петровна. Она умерла за год до того, как я окончательно перебрался в Москву. В квартире над нами жила семья Залецких, во главе с бывшим машинистом Семеном, уволенным с железной дороги за беспробудное пьянство. Четвертая квартира опустела за несколько лет до моего рождения и хотя дверь в нее никто не запирал, мне было строжайше запрещено туда заходить, поскольку, как объясняли родители, половые доски там никто не менял с момента строительства дома, и они давно прогнили.
Иногда я все же поднимался на второй этаж, и, одним ухом слушая пьяную ругань Залецких, дрожащей рукой приоткрывал дверь в пустую квартиру и, цепенея от детского страха, заглядывал в ее сумрачное нутро, заставленное старой пыльной мебелью, по большей части сломанной. Странно, но даже Семен Залецкий, пропивший у себя дома все, что можно было пропить, никогда не покушался на вещи из пустующей квартиры.
