— Хе-хе, да… Культура Египта, его теология довольно сложная вещь. Видишь ли, еще скарабей использовался как похоронный символ.
— Похоронный?
— Ну конечно. Перерождение невозможно без смерти. Фигурки скарабеев клали в гроб умершим — часто на сердце или вместо него. Вообще, сердце — единственный орган, который могли оставить в теле при бальзамировании. А все потому, что именно в сердце — Иб, как верили египтяне, находилось сознание совести, память, основа разума. На загробном суде именно Иб будет отстаивать негреховность человека.
— Это как? — Герман обомлел. Ему сразу вспомнился сон или видение про сосуд вместо сердца в его груди.
— Книга мертвых описывает очень интересную сцену — психостасию. На одну чашу гигантских весов кладут сердце умершего, а на другую — легкое перо страуса, символ богини истины Маат.
— И что дальше?
— А дальше решалась судьба… достоин ли умерший жизни вечной. Если его сердце легче воздушного пера Маат, не отягощено грехами, то его ждет награда — в счастливом месте обитания светлых душ. А коли сердце перевесит, то его ждет чудовище Амемит — Пожирательница.
Герман внутренне содрогнулся.
— Таким образом, — продолжал доктор, — скарабей символизирует начало новой жизни как новый цикл в бесконечности. Из умершего тела возрождается душа, так же, как из навозных шариков этих жуков вылупляются личинки. Но подобное возрождение и вечная жизнь под силу только чистой душе и легкому сердцу.
Леонид Самуилович посмотрел на собеседника, который весь съежился и уставил глаза в одну точку.
— Но тебе ни к чему вдаваться в такие дебри, — заключил историк. Переложил ногу на ногу, поправил шелковый, глубокого синего цвета платок на шее и добавил: — Нам все равно остается только гадать, с какими целями его изобразили на этом кинжале. Возможно, это просто украшение, и все. Я ничуть не удивлюсь, если его изготовили ради преподнесения в дар какому-нибудь знатному лицу или еще чего… Откуда он у тебя?
— Да так… Подарили.
— Ну тогда наслаждайся подарком, — с ноткой задоринки заключил историк. Медленно поднялся с кресла, размял затекшие ноги, подошел к Герману и похлопал по плечу.
Поблагодарив коллегу за беседу, Герман направился к выходу.
— Только не попадайся с этой штукой на глаза полиции, — бросил ему вслед как бы в шутку Леонид Самуилович.
Герман обернулся. Лицо его выражало недоумение.
— Холодное оружие как-никак, — пояснил историк. — Вдруг ты кого прирезать собрался? Хе-хех.
И седовласый доктор глухо хихикнул, его плечи содрогнулись в такт, а в мыслях у Германа отозвалось: «Прирезать…» Озноб мурашками пробежался по всему телу. Искромсанное лицо Константина снова ухмылялось ему, а к горлу подкатил ком.
Вернувшись домой, Герман достал из портфеля кинжал и впервые задумался: «А ведь и правда — холодное оружие, вдруг обыск или еще чего? Надо бы спрятать эту штуку подальше. Нехорошо такое дома хранить». Тем более что всю дорогу он никак не мог отделаться от мысли, что за ним следят. То и дело он ловил на себе чей-то цепкий взгляд. Мужчина в сером, что сидел в автобусе через ряд лицом к Герману, показался на редкость подозрительным. И хотя незнакомец читал какую-то книжку, Герман чувствовал себя неуютно. Ему чудилось, что хмурый мужчина исподтишка поглядывает на него.
Поразмыслив, он решил завтра же открыть банковскую ячейку и оставить кинжал там. Пока ничего более вразумительного на ум не пришло.
На столе в терпеливом молчании ждала своего часа фиолетовая папка. Наконец-то Герман может, не отвлекаясь, погрузиться в материалы. Он и сам не знал, что хочет там отыскать. Его мучил один вопрос: есть ли какая-то связь между смертью бедного студента и его цифрами? Сама эта мысль казалась ему бредовой, но все же… Какие-то данные государственной важности, про которые говорил Олег. Наверняка что-то должно было остаться на его компьютере. И если он найдет заключение экспертизы, то многое сможет понять.
Тело вдруг охватила дрожь. Трясущейся рукой Герман открыл папку и погрузился в чтение. От протоколов допросов его кидало то в жар, то в холод. Вот подпись Проскурова. Герман сжал кулаки и про себя жалел, что не залепил затрещину этому наглецу еще при самом первом разговоре. Он никак не мог понять, как можно так бессовестно наговаривать на своего же коллегу, с которым бок о бок проработал не один год? Герман пролистал — протокол допроса Ирины Кастинцевой. Тут он не нашел ничего нового. То же самое Ирка рассказала и ему. Вот протокол за его личной подписью. Герман просмотрел, затаив дыхание. Удивительно, как невразумительно звучали некоторые его ответы. Если бы он не знал, что читает протокол собственного допроса, то ни за что бы не поверил этим показаниям — нечеткие формулировки, общие, скользкие ответы. «Неужели я так глупо выглядел? Как можно было так отвечать?» — пронеслось в мыслях.
