— А сражаться, — перебил его тевтон. — Знаю. И это от вас не убежит, русич. Я пошлю твою дружину туда, где будет особенно туго. Но для этого вы должны быть под рукой. Свежими и злыми.
Похоже, орденский старец-воевода решил пока подержать союзников в резерве. Что ж, ладно. Со своим уставом в чужой монастырь не лезут, а Бернгард давно защищает этот замок. Ему, должно быть, виднее, но…
— Я останусь здесь, — сказал Всеволод. — Хочу видеть всё.
— Твоё право, — магистр пожал плечами. — Я тоже буду на воротах. Отсюда, в самом деле, видно многое.
Первый натиск отбили без особого труда и без жертв. Обошлись, по большей части, луками и арбалетами. Сначала в ход пошли зажигательные стрелы, обмотанные паклей и густо пропитанные липким горючим составом из подземной алхимической лаборатории.
Как только на подступах к замку замелькали белёсые, хорошо различимые в темноте фигуры…
— Стрелки-и-и! — оглушительно рявкнул Бернгард.
Всеволод невольно отступил. Не ожидал он подобной громогласности от тевтонского старца-воеводы.
— Бе-е-ей! — взмах шестопёра.
…ночь расцвела свистящими и гудящими огнями. Длинные стрелы, пущенные из луков и короткие арбалетные болты полетели со стен через тын, за тын, в тесные путаные проходы между осиновых рогаток и кольев, через которые упрямо протискивалась нечисть. И чем ближе подходили твари, тем чаще летели стрелы.
Горящие стрелы били в землю и в камень, поднимая фонтаны пыли и огненных брызг, вонзались в дерево, опаляя струганную осину и замирая в ночи маленькими яркими факелочками. Однако удачных выстрелов всё же было больше.
У каждого тевтонского стрелка имелось по два-три помощника и один, а то и пара сменных арбалетов. Пока сам арбалетчик целился и пускал стрелу, помощники взводили разряженный самострел, вкладывали стрелу в ложе, поджигали. И — совали в ненатруженные руки застрельщика готовое к бою оружие. Получалось довольно быстро и метко.
Видимо, спусковые скобы арбалетов нажимали те, кто подходил для этого лучше других. Лучники Сагаадая, поставленные в помощь орденским стрелкам, тоже редко промахивались. Причём, степняки били из луков даже быстрее слаженных арбалетных команд тевтонов.
Сыпался сверху безжалостный горящий дождь. Стрелы пронзали кровопийц, занося огонь на бледные тела. А уж тогда…
Любо-дорого было смотреть, как твари с воем катаются по земле. Как яростно сбивают пламя, жгущее кожу снаружи. Как терзают когтями дымящиеся раны, стараясь выковырнуть огонь, палящий потроха изнутри. Но погасить такой огонь и избавиться от такой горючей смеси было не просто. Орденские алхимики знали своё дело.
Пламя облепляло упыриную плоть, пламя проникало в плоть, пламя прожигало плоть насквозь, пламя обугливало плоть. Оно обращало холодную чёрную кровь в бурлящее варево. А от бессмысленных попыток потушить его, пламя лишь разгоралось сильнее. Руки упырей размазывали огонь по телу. А после — когти сдирали его вместе с пузырящейся кожей. Но тогда горело и вспоротое мясо, и руки, и когти.
Нечисть изжаривалась заживо, визжащими факелами металась между осиновыми загородками, падала, билась в пыли. Затихала в густом смрадном дыму. Обращалась в искрящиеся кучки неподвижных костерков.
Но за павшими тварями шли новые. Упыри, избежавшие огненного дождя, обходили и перескакивали через дымящиеся тела тех, кому повезло меньше. Прорывались и добирались до частокола.
Здесь упыриное воинство разили стрелы с серебрёными наконечниками. От серебра кровопийцы издыхают быстрее, да и врытых в землю брёвен серебро не подожжёт.
Мелькающих в воздухе огней стало меньше. Диких воплей — больше.
Частокол располагался довольно близко к замку — всего в нескольких шагах от рва. Но твари не могли быстро, с ходу, перевалить через эту преграду. Проходов здесь не было. Колья стояли сплошняком, под небольшим наклонном к врагу, нависая стеной над безволосыми шишковатыми головами. Запертые ворота держал прочный засов.
У упырей же не было ни лестниц, ни таранов, ни осадных щитов, ни башен, ни каких либо иных приспособлений, годных для штурма. Отродье тёмного обиталища полагалось лишь на собственные клыки и когти.
Но осина…
Она, конечно, не жгла как огонь или серебро, но всё же доставляла немало неприятностей штурмующим. Осина — особое дерево. Она вытягивает, высасывает у нечисти силу, подобно тому, как сами тёмные твари испивают людскую кровушку.
И всё же…
Ревя от боли, скрежеща зубами от ярости и неутолимой жажды, упыри бросались на брёвна и карабкались на тын. Вернее, и не карабкались даже. Медленно, обессилено, будто сомнамбулы, ползли они по ненавистному дереву, стараясь не вогнать под бледную кожу осиновую занозу и не оцарапаться ненароком о заострённые концы толстых кольев.
Но — надеясь-таки.
Перейти, перевалить, переползти…
Стрелы сухо стучали об изодранные когтями брёвна и сбивали кровопийц одного за другим, как только белёсые силуэты возникали над частоколом.
