— И вот ещё что я тебе скажу, русич, — помедлив, добавил Бернгард. — Над своими людьми ты — воевода, а значит, волен поступать, как сочтёшь нужным. Но всем прочим ни к чему знать то, о чём ты мне сейчас поведал. И так слухи всякие гуляют.
Всеволод прекрасно знал, какие «всякие». И всё же не удержался — спросил, проигнорировав совет Бранко:
— Замковый упырь?
Магистр тевтонской Сторожи демонстративно отвернулся.
Всё.
Поговорили…
— Пойдём, Эржебетт, — Всеволод мотнул головой.
Девчонка за малым не побежала: лишь бы подальше, поскорее лишь бы от разгневанного мастера Бернгарда. Тевтонский старец-воевода провожал их долгим тяжёлым взглядом. Всеволод спиной чувствовал этот давящий взгляд магистра.
Ох, и нехорошо же было на душе. Мерзко. Паршиво… Устраивать проверку среди тех, с кем этой ночью бился бок о бок… Подленько и неправильно это. Но ведь иначе нельзя.
Скрепя сердце, Всеволод начал с самого простого — с собственной дружины. Тут уж дело такое: коли взялся искать неведомого татя в чужом доме — начни со своих. Чтоб хозяину после не в чем было тебя упрекнуть. И чтоб самому не терзаться сомнениями. Проверять-то, как ни крути, следовало всех скопом, ибо тевтонским доспехом мог прикрыться кто угодно. Нет, не то чтобы Всеволод не верил своим бойцам, но для полного успокоения души…
Душу свою он успокоил. А, успокоив, — честно повинился перед дружиной. Объяснил в чём дело. Попросил помощи.
Поняли. Помогли воеводе.
Русичи разбрелись по замку. Каждый работал наравне с прочими защитниками крепости. На совесть работал. Но, работая, — ещё и высматривал чёрные пятна на левой ладони соседа. Особые пятна, отличные от гари, грязи и густой упыриной крови. Такие же пятна, как метка на пальцах Всеволода.
Защитники Серебряных Врат давно сняли боевые латные рукавицы. В простых перчатках тоже трудились немногие. У тех, чьи руки, всё же были закрыты, дружинники Всеволода на время и под любым предлогом просили перчатки. Левой ладони никто скрывать даже не пытался.
А пытливые глаза оглядывали, осматривали… Руки тевтонских рыцарей и кнехтов…
Ничего!
…и — руки татарских стрелков Сагаадая…
Безрезультатно!
…и руки волоха Бранко, и шекелисского сотника Золтана, и музыканта Раду…
Ни единой достойной внимания зацепки!
Помеченными оказались лишь двое. Первый — старик-алхимик, обе руки которого были черны и шершавы от многочисленных застарелых ожогов, глубоко въевшейся копоти и едких жидкостей. Однако, старец был вне подозрений. Ну не мог он в полном боевом облачении сражаться столь ловко, как это делал неведомый рыцарь. К тому же и во время штурма, и после него тевтонский алхимик, обвешанный целебными зельями, не отлучался со двора, облегчая страдания раненных и умирающих. Свидетели тому были — и немало. А не верить им оснований не было.
Второй — кнехт, плескавший на упырей со стены серебряную воду. Этот случайно пролил раствор адского камня под кольчужный рукав и теперь от запястья до самого локтя у него тянулся тёмный потёк в виде кинжального лезвия с частым крапом вокруг. Но след имелся лишь на правой руке кнехта. Всеволода же интересовала левая.
Всё это можно было толковать двояко. Либо таинственный рыцарь по-прежнему где-то скрывается. Либо выплеснувшийся из взрезанной перчатки раствор не коснулся кожи неведомого злоумышленника.
Бессильную ярость переполнявшую Всеволода пришлось выплёскивать в работу, которой, на самом деле, был непочатый край.
После тяжкой битвы и бессонной ночи защитники замка, не покладая рук, трудились до обеда. После обеда — работали по очереди. Одни ложились, вернее, попросту валились с ног от усталости, мгновенно забываясь кратким тревожным сном. Другие делали дело. Затем — менялись. Ни о какой дневной вылазке сегодня не могло быть и речи. Едва выстоявшую крепость готовили к очередному штурму.
Работали все. Здоровые и раненные. Кнехты и рыцари. Хозяева и гости. Свозили к пропасти и сбрасывали вниз размякшие под солнцем и жутко смердевшие тела упырей. Укрепляли осыпавшийся кое-где вал, расчищали ров. А, расчистив — вновь наполняли чёрный провал дровами и сушняком, подвезёнными из ближайших лесов. Правили и меняли поваленные и обгоревшие осиновые рогатки на дальних подступах. Чинили тын, и каменную кладку стен. Заново серебрили подъёмный мост. Собирали стрелы. Поднимали на стены камни, брёвна, горшки и сосуды с огненным и взрывчатым зельем. Обмазывали вязкой горючей смесью снаряды для катапульт. Готовили зажигательные стрелы. Чистили оружие.
А после — хоронили павших.
Погибших было много. Около трёх десятков тевтонов. Неполный — без одного — десяток русичей. Полдюжины татарских стрелков, которым тоже пришлось в эту ночь драться на стенах врукопашную. Ещё шекелисы. Все. Кроме Золтана и Раду.
Большая половина трупов были обескровлены.
— Такое случалось прежде? — спросил Всеволод у Конрада.
— Что именно?
— Чтобы столько погибших?
Сакс не ответил. Ни да, ни нет. Лишь неопределённо мотнул головой. Сказал невпопад:
— Нам повезло, что ночью не было дождя.
— Дождя? — не понял Всеволод.
