Развороченную могилку молча прикопали заново. Поправили холмик. Снова поставили сбитую в кресты осину. Да, конечно, ненадёжная защита, но хоть что-то…
Тевтонов происшедшее, похоже, нисколько не ужаснуло и даже не взволновало особо. Не в первой, наверное, выковыривать пришлых тварей из людских могил. Орденский священник — тот, что во время ночного боя размахивал на стене крестом и предрекал нечисти гибель в геенне огненной — наскоро пробубнил молитву над потревоженным захоронением.
И — всё.
И — забыли.
И — занялись новыми покойниками.
Вырыли новые могилы.
Прочли новые молитвы.
Простых кнехтов и хоронили по-простому. Наспех, без домовин, без серебрённых лат, в грубых саванах, в неглубоких ямах. Под теми же осиновыми крестами.
Что ж, кнехты — кнехтами. Может у тевтонов, привыкших с смерти соратников, так и принято, но русские дружинники достойны иного погребения.
Всеволод настоял, чтобы его бойцов закопали поглубже. И чтобы каждого русича упокоили в боевой броне. Небось, бились-то они не хуже тевтонских рыцарей и раз уж для союзников не отведено места в замковом склепе, пусть хоть так, что ли… Серебрёный доспех худо-бедно защищавший при жизни, пусть послужит и теперь, после смерти.
И без гроба — тоже не годиться. Не собак всё ж закапывали — верных соратников.
Под неодобрительным взглядом рачительного однорукого кастеляна из ценных осиновых (осина нынче — самая ценная порода) досок русичи сбили домовины. И для своих павших, и для шекелисов.
Всеволод решил: воинов Золтана тоже надлежало схоронить с честью. Покуда есть такая возможность…
Каждый гроб снаружи обложили посеребрёнными наконечниками стрел. Над каждой крышкой зарыли обнажённое оружие погибшего. С серебряной насечкой, да остриём вверх. Если сунется тёмная тварь — пусть отведает серебра.
Вот и всё, что можно было сделать. И — прощайте, други!
Татары поступили проще. В стороне от погоста — на вершине небольшого каменистого холма кочевники сложили погребальный костёр. Запалили. И потом заунывными напевами родных степей долго провожали души павших соплеменников, отлетавшие вместе с тяжёлыми клубами густого чёрного дыма.
К вечеру управились. Все. Со всем. Удалось даже выкроить пару часов для ужина и отдыха.
После заката воды Мёртвого озера расступились снова. Опять открылся Проклятый Проход. Над безжизненным плато заклубился светящийся зеленоватый туман. А на наблюдательной площадке замкового донжона всполошно и гулко взревел сигнальный рог.
… Всеволод худо-бедно, а всё же привыкал и приспосабливался к новой жизни. К особой жизни, когда днём спишь. Немного. И много работаешь. А ночью — сражаешься. Ещё больше.
Эржебетт теперь не отходила от него ни на шаг. Девчонка всегда была рядом, как и положено хорошему оруженосцу, за какового её и принимали ещё тевтоны. По крайней мере, делали вид, что принимают.
Днём Эржебетт трудилась вместе со всеми, не гнушаясь самой грязной работы. Ночью — пережидала штурм, где-нибудь в укромном уголке под тем участком стены, который обороняли русичи. В сече девчонка, конечно, не участвовала, но помогала, в меру сил. Подавала стрелы, подносила огонь, воду, оттаскивала раненых. Тоже опасно, конечно, но после того визита рыцаря с серебряной водой в перчатке что-то подсказывало Всеволоду: оставлять девчонку в пустующем донжоне одну — ещё опаснее. Тайный враг он ведь завсегда страшнее явного. В общем, уж лучше так: в бою, но под присмотром.
В тевтонской кузне ему выковали новый меч взамен сломанного. Аккурат по руке — не хуже прежнего. Добрый клинок толкового мастера. И сталь хороша. И серебра на сталь положили не скупясь: воюй, русич!
Всеволод воевал…
Штурм следовал за штурмом. Таких яростных атак, как в первую ночь их пребывания в тевтонском замке, правда, пока не было. Нападения нечисти защитники замка отбивали, не впуская врага за стены. Порой — даже не поджигая рва. И потери были не столь велики.
Но люди всё-таки гибли. И ряды редели.
И всё настойчивее лезли в голову мысли: что дальше? Что будет потом, когда защитников Закатной Сторожи станет меньше, чем нужно для обороны внешних стен крепости? Отойти во внутреннюю цитадель? Хорошо, а потом? Запереться в донжоне? А после? Когда уже не хватит сил защищать главную башню замка? Куда уходить тогда? Где запираться? Откуда продолжать бой?
Наверное, такие мысли мучили не одного Всеволода.
По первому времени, в затишьях перед ночными боями и в кратких перерывах между дневными трудами, Раду, бывало, ещё вытаскивал цимбалу и пел свои песни — печальные, тоскливые, грустные. Весёлых песен в Серебряных Вратах Всеволод от молодого угра так ни разу и не услышал. А ведь хотелось! Но певец пел не то, что хотелось. То, что было вокруг, он пел. Что было на душе.
На душе было скверно. И потому надрывные песни юного шекелиса не будоражили кровь, а лишь вышибали слезу. Не из глаз даже — из самого сердца. Кровавую слезу…
