А потом мысли об озере ушли. Потом — пришла беда. Едва не погибла Эржебетт. Причём, не от упыриных когтей и клыков, а от тевтонской стрелы.
В ту ночь натиск тёмных тварей был особенно яростным. Тогда упыри почти прорвались в крепость.
Под ядрами пороков, под серебряным дождём стрел и огненным ливнем зажигательных и разрывных снарядов упыри добрались до внешних укреплений, преодолели осиновый тын, перевалили через ров, влезли на вал, вскарабкались на стену, усеянную серебрёнными шипами… Перехлестнуть через заборало на замковый двор им, правда, не удалось. Но бой был жаркий.
Бой был в самом разгаре, когда… вдруг…
— Воевода! — окликнул Всеволода десятник Фёдор. — Эржебетт!
Всего два слова. И взмах мечом. Как перстом, указующим, куда смотреть. С клинка Фёдора слетели чёрные брызги — кровь только что срубленной нечисти. Брызги упали на маленькую скорчившуюся фигурку в длинной кольчужной рубахе с чужого плеча. Кольчуга, подобно рыбьей чешуе, отливала в свете огней и факелов серебром. А под защитной чешуёй растекалось красное…
Эржебетт!
Рядом лежал упырь, насквозь пропоротый небольшим мечом девушки. Тварь, которую не заметили ни Всеволод, ни Фёдор проскользнула сзади и наткнулся на Эржебетт.
Или Эржебетт — наткнулась на тёмное отродье? И вот она…
Убита? Ранена? Испита?
Непокрытая голова — шлем скатился куда-то под стену. Размётанные рыжие волосы. Не длинные, но и не такие короткие, как положено отроку. Теперь-то всем видно, что за оруженосец такой у русского воеводы. Всем ясно… Если, конечно, есть у кого-то сейчас время и возможность обращать на это внимание. Если в яростной сече есть кому-то до того дело.
А коли и есть — плевать!
— Фёдор — прикрой!
Фёдор прикрыл. Всеволод ринулся к Эржебетт. А по пути…
Взмах — одна лезущая через стену тварь, валится вниз. Ещё взмах — и второй упырь, вереща под серебрённой сталью исчезает по ту сторону заборала.
— Эржебетт!
Жива! Эржебетт — жива! Только стонет сквозь стиснутые зубы. Подвывает только:
— У-у-у…
И слёзы сочатся из уголков зажмуренных глаз.
Всеволод мельком глянул на валявшегося рядом упыря с мечом в брюхе:
— Укусил? Оцарапал?
Нет, не похоже. Не успела тварь. Не достала.
Другое достало: из простреленной насквозь левой лодыжки Эржебетт, под самым коленом торчит высунувшийся наполовину наконечник. Весь в серебре и в крови. Широкий, сплюснутый, с двумя плоскими заточенными гранями-крыльями, с частыми зазубринами по краям. Здесь, под коленом, стрела вышла…
А с другой стороны — сзади, там, где вошла — покачивалось и подрагивало короткое оперённое древко, струганное из осины. Но почему наконечник неподвижен, а оперение шевелится?
Да потому что переломился арбалетный болт! Прямо в ране и переломился.
Всеволод бросил мечи в потёки чёрной и красной крови. Схватился за оперённый конец стрелы, дёрнул резко и сильно.
Стрела поддалось, вышла легко, почти без сопротивления.
Эржебетт громко вскрикнула.
Всеволод вырвал древко.
Наконечник остался в ноге.
Эржебетт стонала… Ничего, потерпи, родная. Знаю, что больно, знаю, что очень, но потерпеть нужно.
Одного взгляда, брошенного на стрелу, Всеволоду хватило, чтобы понять: кто-то изрядно покорпел над болтом. Там, где крепился наконечник, толстое древко надрезано и надколото. Да так, что хоть голыми руками щепу на лучины ломай. Только вот мелкой и занозистой будет та щепа. Стрела этак на добрую четверть раскололось и развалилось прямо в ноге.
«Сколько же теперь маленьких колючих отщепов останется в ране!» — ужаснулся Всеволод. Ладно, не время об этом сокрушаться. Сеча кругом. А ещё нужно наконечник извлечь.
С этим пришлось повозиться. Назад — так, как вошёл — зазубренный кусочек серебрённой стали уже не выйдет. Это всё равно, что рыболовный крюк вытаскивать — пол-лодыжки придётся вырезать, если вытягивать его обратно тем же путём. В общем, можно сказать, повезло, что наконечник пробил ногу насквозь и высунул остриё наружу. Так — резать меньше.
А может, и не придётся вовсе?
Всеволод навалился на ногу раненой, захватил остриё пальцами. Эржебетт взвыла, забилась.
Всеволод дёрнул. Пальцы соскользнули.
Наконечник не шелохнулся. Только рана кровит сильнее.
Эх, придётся! Всё-таки придётся! Потерпи, Эржебетт… Ещё… Малость.
А рука уже тянется к сапогу, вынимает кривой засапожник. Блеснуло изогнутое серебрённое лезвие, которым и нечисть вспарывать удобно, и по глотке опасному человеку полоснуть можно и вот так, по ране другу — тоже. Подруге. Зазнобе сердечной.
Надрез…
Крик…
Ещё надрез…
Ещё крик…
Глубже.
Громче.
И — всё, и торчащему в ноге наконечнику цепляться, в общем-то, больше не за что. Теперь Всеволод без особого труда извлёк из раны кусок стали с серебром. С кровью. С мясом вынул. Смог даже кончиком ножа подцепить и выковырнуть из раны несколько щепочек от сломанного древка. Не всё, конечно, но хоть что-то.
Извивающееся под ним тело замерло, стон-вой-крик прекратился. Кажется, Эржебетт лишилась сознания.
Ничего, не страшно. Так оно даже лучше. Так — проще будет. Когда раненый не дёргается под рукой, когда не сопротивляется — всегда проще его врачевать.
