Решётка оказалось и не решёткой вовсе, а целой клеткой, вставленной в глубокую нишу гробницы, причём клетка была тщательно подогнана под её размеры. Сверху торчали ручки, позволявшие при необходимости вынуть этот ощетинившийся шипами металлический гроб из каменного саркофага.
Сама Эржебетт — обнажённая, беспомощная, неподвижно лежала внутри, в клетке. И не просто так лежала — а была зажата в чудовищных деревянных тисках на туго закрученных стальных болтах.
Жутковатый инструмент… ЭТО было что-то среднее между колодками и латами, между дырявым ящиком и давильным прессом. ЭТО вцепилось мощными челюстями в хрупкое тело и держало его крепко, мёртво.
Да уж, челюстями… Только вместо зубов в тех челюстях — шипы. Опять шипы… Деревянные, правда, и не столь острые, как на металлической клетке. Скорее, затупленные даже. Но тоже — частые, густые. Их хорошо видно сквозь широкие щели между сегментами хитроумного пыточного механизма, во многом повторяющего контуры человеческого тела.
Нет, шипы-зубья эти не протыкали нежную кожу, но и не позволяли пленнице пошевелиться. Шипы были вдавлены глубоко и сильно. Не настолько сильно, чтобы пустить кровь наружу, но достаточно, чтобы оставить под кожей густую сетку внутренних кровоподтёков. Тёмная синева была всюду: на длинной шее Эржебетт, на её упругой груди, на стройных ногах (с левой, кстати, содрана повязка и под коленом видна незажившая ещё рана, в которую тоже впился зуб-шип), на плоском животе, на вытянутых вдоль тела тонких руках.
От деревянных зажимов были свободны только голова, да кончики пальцев. А дерево-то… дерево — не простое. И сами тиски, и впечатавшиеся в тело девушки шипы были рублены-тёсаны-точены из осины.
Вот это точно ведьмино ложе. Самое, что ни на есть.
Особое ложе для особой ведьмы. Для особо опасной тёмной твари.
Всеволод смотрел вниз. Всеволод видел…
Запрокинутое лицо. Заплаканное и радостное. Рыжие, будто факельное пламя, волосы, только грязные, слипшиеся, спутанные. Подрагивающие пальцы, безуспешно пытавшиеся дотянуться до него сквозь тиски, шипы и решётку. И огромные глазища. Полные слёз, по-детски наивные, доверчивые, хлопающие длинными ресницами. Влажные глаза тёмно-зелёного цвета.
Цвета Мёртвого озера.
Всеволод отстранился. Вспомнил, зачем и почему он здесь. Отогнал проснувшиеся, было, чувства. Непрошеные и совсем-совсем ненужные уже.
— Ы-ы-ы! — донеслось из-под решётки разочарованно-непонимающее.
На миловидном перепачканном личике появилась гримаска недоумения, обиды и смятения.
Всеволод возвышался над Эржебетт, словно бесстрастный, бестрепетный и беспощадный судья. Он стоял сверху и смотрел вниз.
Он судил. Нет, готовился к исполнению приговора над осуждённой.
— А? А? А? — заискивающе-испуганно вопрошала она.
Зажатая в тисках, замурованная в шипастой клетке, погребённая в каменном гробу.
Игра такая? Обман? Всё в ней — бесчестная игра и подлый обман!
Где-то на периферии сознания промелькнула мысль: почему Эржебетт здесь? Почему Эржебетт — так? Мелькнула — и пропала. Не важно, как и почему. Сейчас важно только то, что она здесь. Проклятая тёмная тварь, которой предстоит ответить за всё.
За толстыми прутьями и острыми шипами распахнуты во всю ширь влажные глаза. Милые, влекущие, умоляющие глаза Эржебетт. А перед внутренним взором — пять пар других глаз. Невидящих и мёртвых. Пять верных дружинников, охранявших её, и от неё же (а от кого ещё?!) принявших смерть, тоже смотрели сейчас на Всеволода. Смотрели молча, с упрёком. Ждали.
Сердце нещадно сдавила непереносимая щемящая грусть. Жалость к Эржебетт? Наверное. Это с одной стороны. С другой — давит ярость и ненависть. Тоже к Эржебетт? Разумеется. Казалось, сердце не выдержит, казалось, вот-вот лопнет в ещё более жутких, чем те, осиновые, тисках.
Рядом слышалось дыхание спутников. Они тоже смотрели, молчали, ждали. Его, Всеволода, выбора.
Его приказа.
Его слов.
— Выйдите, — тихо попросил он. — Всё. Подождите снаружи. Там, подальше где-нибудь. В общем склепе. А лучше — за склепом. Возле алхимической лаборатории. А я… тут… сам…
ЭТО следовало сделать самому. Сначала разобраться, потом сделать. Что нужно. Что должно.
— Понадобитесь — кликну, — закончил Всеволод. — Ну? Ступайте!
Никто ни сказал ни слова. Даже Томас, не вполне ещё пришедший в себя после взлома запретных замков и после увиденного за ними.
Но они поняли, вняли, послушались. Взяли с собой один факел. Второй оставили ему. Хотя, без особой надобности, ну да ладно. Пусть так… При свете, как ни крути, всё же увидишь больше, чем ночным зрением.
Девять человек вышли из одного склепа в другой.
Десятый остался.
Некоторое время ещё слышался удаляющийся звук шагов и между ровными рядами саркофагов мелькал горящий факел. Потом красно-жёлтое факельное пятно исчезло. Стукнула разбитая взрывом дверь в противоположном конце общего склепа.
Навалилась тишина.
И…
— Ы-ы-ы! — в этой тишине.
— Эржебетт, хватит! — Всеволод с силой всадил конец факела между прутьев решётки.
Сноп искр — и факел застрял в решётке, как в подставке, чуть покосившись. Он больше не занимал руки.
