Приехав домой, Андрей подумал-подумал и решил вообще не ездить на поляну. Дождь со снегом зарядил, куда по такой погоде? Распределил продукты: что-то в погреб отнес, что-то на полках расставил, мед – в буфет. Тыкву терпеть не мог, вот ее можно и на поляну отвезти. Но потом, как погода улучшится.
Решил – и забыл. Так и лежала тыква в тачке.
Прошли две недели, наступило тринадцатое число. Это число Андрей хорошо выучил: старикам тринадцатого пенсию выдавали, а для него, стало быть, день зарплаты. Обычно Петр Максимович звонил, Андрей приезжал и забирал. Но на сей раз старик молчал.
Андрей не забеспокоился. Мало ли, может, задержали пенсию. Назавтра ждал звонка, только не дождался. На Петра Максимовича не похоже: он обязательный, сказал – сделает. Приболел? Андрей набрал его номер. Гудок прошел, ответа нет. Он знал номер еще одного местного жителя, ему позвонил, но и тот не взял. Странно.
Дело шло к вечеру, и Андрей решил съездить утром в деревню, узнать, как дела, забрать положенное. Ночью снова слышал крики животных, долго не мог заснуть. Было неспокойно, еще и блуждающие огни светили ярче и было их больше.
«Кажется тебе! Уймись!»
Вспомнилось еще, что на днях ходил в лес. Чаще-то Андрей сидел дома, по лесу не бродил ни с каким «дозором», а вот пошел – и натыкался постоянно на тушки мелких животных, вроде белок. Еще увидел громадный муравейник, но без муравьев. Может, мураши к зиме всегда пропадают? На деревьях были мертвые птицы. Не сидели, а точно запутались в ветвях. Или ветки, как плети, удушили их.
«Бред! Чушь! Одно слово – аномалия. Витаминов разных, пропитания, небось, не хватило, вот и дохнут».
Андрей повернулся на другой бок, хоть с трудом, но заснул.
Утром прикатил в деревню, злясь на стариков. Какого черта они своих обязательств не выполняют? Если честно, в глубине души он чувствовал: что-то не то, не так, старался заглушать страх возмущением. Подумал даже, что отвезет на поляну тыкву, еще и прибавит чего-нибудь: картошки, лучка, масла.
Деревня встретила тишиной. Услышав звук мотора, жители обычно выходили во двор, не все, но многие. А нынче ехал Андрей, ехал – и никого.
Вот дом Петра Максимовича. Андрей покричал, постучал в ворота, никто не вышел. Уже оказавшись во дворе, Андрей увидел, что окно выбито, осколки на земле. И след странный по земле тянется, будто толстая веревка.
Окликая хозяина, который жил одиноко, овдовев три года назад, Андрей вошел в дом. Старик лежал в кровати. На посиневшем лице – ужас, выпученные глаза едва не вываливаются на щеки. Руки возле горла, как будто мертвеца душили, а он пытался отвести веревку, но не смог.
На полу – грязь.
Что-то влезло в окно и задушило несчастного старика!
«На окраине деревни почти все деревья засохли, а земля вспучилась, будто крот какой прорыл, корни наружу торчат кое-где», – вспомнились слова Петра Максимовича.
Андрей попятился от трупа, дыша сквозь стиснутые зубы, чтобы не заорать, и вылетел наружу. Заметался между домами, на помощь хотел позвать. В заколоченные не совался, а в другие забегал, звал хозяев.
Да только напрасно. Никто не откликнулся – некому было. Во всех домах лежали на кроватях мертвецы. Недавно померли: то ли прошлой ночью, то ли позапрошлой.
Одинаковые синие лица с застывшим на них, словно отпечатавшимся на коже выражением смертельного ужаса, вскинутые руки, багряные следы – борозды на шеях. Что-то заползало в окна, душило стариков и шло за следующей жертвой.
Некая голодная тварь пришла за жителями деревни. Та сила, которую требовалось кормить, задабривать, которой надо было выказывать уважение, уговор с которой следовало соблюдать.
«И мы ведь соблюдали, – печально сказал в голове Андрея голос покойного Петра Максимовича, – мы-то да, но ты – нет. Подвел нас, а мы тебе доверились. Тебе ничего не грозило, отсиделся в защищенном доме, а мы страшную смерть приняли. За что ты так с нами, Андрюша?»
Андрей выбежал из очередного дома и застыл посреди пустой деревни. Мертвецы шептали в его сознании, упрекали тихими шелестящими голосами, и он знал, что вряд ли сумеет заглушить эти голоса.
Хозяева леса забрали свое подношение.
Из клиники Эмма вышла совершенно раздавленная. Показалось, что на нее опустилась бетонная плита, прижала к земле, а железная рука стиснула внутренности в комок: не получается ни дышать, ни плакать.
Небо потемнело, похолодало, собирался дождь. Погода в последние дни не радовала разнообразием: дождь либо уже шел, либо собирался начаться. Эмме думалось, что все против нее: и природа, и погода, и собственное тело, и даже бог, наверное.
Телефон зазвонил. Мама.
– Как ты там? Как дела?
Эмма пошевелила губами, потом судорожно сглотнула и кое-как выговорила:
– Ты же дома? Не на смене?
Мать работала на складе, у нее был «плавающий» график.
– Дома, – ответила мама, немедленно поняв, что случилось плохое.
