Лагерные полицейские принялись поднимать с пола и перетряхивать покрывала.
– Надо же, – процедил Шонка и направился к Уиноне, – хорошо же ты греешь ножки! А ну, сойди с медвежьей шкуры!
Уинона отошла на три шага в сторону, освободив сложенную шкуру. Бледнолицый с помощью Шонки раскатал тяжелую серую шкуру. Только сейчас Хапеда впервые увидел, что хранилось внутри: длинная священная трубка, из тех, что курят, передавая из рук в руки, перед началом трапезы в вигваме вождя, венец из орлиных перьев, недошитая шуба из бизоньей шкуры, раскроенные меховые мокасины и ободья для индейских снегоступов.
Лица Шонки и маленького человечка исказились в язвительной усмешке.
– Вы что же, готовите гардероб для Четансапы?
Ни сам Шонка, ни четверо индейцев и не предполагали, что женщины удостоят их ответом.
Ответа ждал только бледнолицый.
Но женщины по-прежнему безмолвствовали.
– Где Четансапа? – Голос бледнолицего сорвался от ярости. Он исходил из тела, изможденного не лишениями, а пороками.
Женщины безмолвствовали.
Шонка снова схватил Хапеду за плечо и подтолкнул его к матери.
– Смотри, я заберу с собой твоего маленького койота, если не скажешь, кому шьешь шубу!
Монгшонгша задрожала.
– Я не шью шубу.
– Не шьешь? – Шонка отпустил Хапеду и подошел к Уиноне. – Так, значит, это ты шьешь шубу!
Он воинственно выдвинул подбородок.
Бледнолицый тем временем завладел шубой.
– Хау. Я ее шью, – промолвила Уинона своим новым, чужим, глухим голосом, и всех поразило, что она вообще соблаговолила заговорить.
– И ты будешь натягивать кожу на ободья снегоступов?
– Хау. Буду натягивать.
– И ты будешь шить мокасины?
– Хау. Буду шить мокасины.
– И разве ты после этого не коварная волчица, которая тайно помогает выжить Четансапе?
– Нет.
Тут бледнолицый утратил остатки терпения.
– Бей их по лицу, этих баб! Избей их до полусмерти, лживых отродий! Лживые твари! Что там болтает эта грязная баба? Кому она шьет шубу?
– Кому ты шьешь шубу? – снова закричал Шонка на Уинону.
– Токей Ито.
Шонка отпрянул и недоуменно воззрился на девушку.
– Ты что, обезумела?
Уинона молчала.
– Кому ты шьешь шубу?
– Я уже сказала.
– Врешь! Он уже давно сгнил в могиле, как смрадная падаль!
– Я говорила с ним.
Шонка отступил еще на шаг.
– Не ври, дерзкая тварь! – Он подтащил поближе Хапеду. – Если вы помогаете Четансапе, то я прикончу этого маленького койота! Понятно?
Монгшонгша взвыла, как раненый зверь:
– Мое дитя!
– А тебе понятно? – Шонка снова сделал шаг к Уиноне.
Уинона молчала.
– Твой брат сдох, его давно закопали! Понятно?
– Я говорила с ним.
Казалось, Шонка смутился.
Бледнолицый же пришел в ярость.
– Кончай с этим! – крикнул он. – Ты что, не можешь справиться с девчонкой? Тогда мне придется вмешаться самому! Моя фамилия – Льюис, и я научился задавать жару краснокожим свиньям в цирке Майерса[10].
Уинона подошла к бледнолицему, и не успел он оглянуться, как она вырвала у него из рук меховую шубу. Девушка положила шубу на медвежью шкуру и села на нее.
– Вы воры! – сказала она, обращаясь к Шонке и человеку по фамилии Льюис. – Эта шуба принадлежит Токей Ито!
Бледнолицый воззрился на индейца.
– Пятеро вооруженных воинов против одной такой девчонки, и девчонка побеждает! – Он хотел было рассмеяться, но из горла у него вырвался только свист. – Кто-то из вас рехнулся: либо эта девчонка, либо ты!
– Девчонка, – заключил индеец. – Она сошла с ума. А еще она умеет колдовать, ведьма!
– Вот эта?!
Бледнолицый шагнул было к девушке, но внезапно сам замер в испуге. Остановившийся взор Уиноны был устремлен на него. Он стал медленно отступать, пока не спрятался за спину Шонки и боязливо не выглянул из-за нее, как из укрытия. «А у нее и правда дурной глаз», – пробормотал он, впервые заговорив тихо, ведь, хотя он и был лишен подлинной веры, в душе был глубоко суеверен. Он обернулся на Монгшонгшу. Когда Уинона села на пол, та тоже опустилась на шкуры и принялась тихо гладить пустую переносную колыбель, наполненную черными перьями.
Бледнолицый постучал себя пальцем по лбу.
– Они тут все помешались! Пойдем! Но вот что я скажу тебе, сорванец, – выходя из вигвама, обратился он к Хапеде, – попробуй только передать что-нибудь отцу, и тебя тотчас же повесят! Мы еще вернемся! Не лелейте напрасных надежд! Ваш вождь Неистовый Конь, или Тачунка, как вы его величаете, сдался со всеми своими воинами; генерал Майлз объяснил ему, как себя вести. Неистовый Конь с двумя тысячами своих людей сейчас идет в агентство, замерзший и изголодавшийся. Это я так, на всякий случай, чтобы вы узнали и обдумали!
Шонка со злорадством перевел эту речь.
Пятеро индейцев и бледнолицый вышли из вигвама.
– Убирайтесь, щенки!
С этими словами Шонка дал Часке пинка, показав тем самым, что перенимает у бледнолицых не достойные и добрые обычаи, а жестокость и грубость.
Девочки и мальчик немного отошли и стали глядеть вслед ненавистному предателю и бледнолицему, когда те поскакали прочь. Даже после того, как всадники скрылись из виду, дети не двинулись с места. Перед ними простиралась бесплодная земля, над ними раскинулось зимнее звездное небо.
