Из вигвамов еще доносились голоса и приглушенный шум, ведь никто не ложился спасть, пока лагерные полицейские не уедут из деревни. Хапеда выскользнул из шатра Четансапы и присоединился к Часке и девочкам. Он попросил девочек уйти, потому что хотел еще обсудить с Часке что-то важное. Грозовое Облако и Ящерка ушли, не чувствуя себя обиженными. Они понимали, что Хапеда хранит тайны, которые едва ли можно было открыть хоть кому-то.
Когда мальчики остались наедине, Хапеда стал излагать суть дела:
– Часке! Я доверяю тебе, как самому себе. Ты ведь никому не передашь то, что я тебе сейчас скажу?
– Хау. Я буду молчать.
– Самое главное – Тачунка-Витко потерпел поражение. Он со своими воинами уходит в резервацию.
Часке не проронил ни слова. Вероятно, он с трудом сдерживал слезы.
– А еще, – хрипло прошептал Хапеда, – я должен сказать тебе, что сегодня ночью придет мой отец. Я должен дать ему с собой еды, но в вигваме у нас ничего нет, а моя мать боится просить у соседей, ведь злодей по имени Льюис угрожал убить меня, если она станет помогать отцу. Я могу рассчитывать только на тебя, Часке. В вигваме Шонки, где живет его жена Роза, сестра твоей покойной матери, ни в чем нет нужды. Мяса там хватает. Пойди к Розе, своей приемной матери, скажи, что хочешь есть, и попроси у нее мяса!
– Уж лучше я откушу себе язык, чем буду вымаливать еду у жены предателя-койота, после того как Тачунка-Витко потерпел поражение.
– Но все-таки ты сделаешь это?
– Все-таки сделаю, хау.
Часке отправился в путь, хотя на сердце у него было тяжело и каждый шаг давался ему с трудом. Он пришел к вигваму, в котором жила Роза и который он поневоле должен был считать родным домом, хотя и появлялся там лишь изредка. Розу, жену Шонки, избегали все жители деревни.
Из прорези в пологе у входа пробивался тусклый свет; значит, огонь в очаге еще не потушили, и Часке быстро проскользнул внутрь, чтобы не успеть раскаяться в своем решении. Пройдя несколько шагов в вигваме, он остановился.
Роза сидела у огня, вышивая пояс. Спустя некоторое время она подняла глаза, внимательно посмотрела на Часке, но, поскольку тот по-прежнему молчал, спросила:
– Ну, чего тебе?
– Мяса! – коротко объявил Часке.
Ответ прозвучал так, словно Часке выплюнул его.
– Вот как. Так вот зачем ты раз в кои-то веки пожаловал в вигвам.
– Да.
Роза пропускала сквозь пальцы пояс, который украшала вышивкой, и, видимо, боролась с собой.
– Для кого ты просишь мясо?
– Не для себя, – заверил ее Часке. – Разве ты не знаешь, что все голодают? Только в твоем вигваме еды в избытке.
Роза еще раз пристально посмотрела на мальчика, пытаясь казаться враждебной, но в душе мучаясь стыдом. Внезапно она поднялась, достала откуда-то четыре консервные банки и протянула их мальчику.
– На, возьми! Я не спрашиваю, кому ты их отдашь.
И с этими словами она снова села у огня и принялась за вышивку.
Часке не произнес более ни слова. Проворно, как ласка, выскользнул он из вигвама со своей добычей.
Роза осталась у огня. Она отвлеклась от работы. Ладони у нее разжались, пояс с неоконченной вышивкой выпал, руки бессильно опустились на колени. Ее невидящий взгляд был устремлен в пустоту. Огонь в очаге, стена вигвама, одеяла, подставки для постелей, миски и чаши словно пропали куда-то. Мысленно она вернулась в прошлое, в дни детства и юности, когда она дружила и играла с Уиноной, сестрой вождя. В ту пору она была веселой, беззаботной и счастливой. Но когда ее взял к себе в вигвам Шонка, начались ее страдания и муки. Другие воины недолюбливали его; с женой он обращался грубо и высокомерно. Уинона, сестра Токей Ито, отдалилась от Розы, как только та вышла замуж за Шонку. После этого Роза осталась в совершенном одиночестве. Шонку все презирали. Никто даже не хотел разговаривать с его женой. Ей казалось, будто между нею и остальным миром пролегла необозримая пустыня, куда не долетал ни единый оклик, ни единое человеческое слово, где не было места улыбке и сочувственному жесту. Посреди индейской деревни Роза чувствовала себя так, словно оказалась в безлюдной прерии. Осиротевший Часке, которому как будто полагалось теперь переселиться в вигвам Шонки, тоже там почти не бывал, а с тех пор, как Шонка поступил на службу к бледнолицым, Часке и вовсе перестал разговаривать с Розой. Только что, попросив мяса, мальчик впервые за долгое время сказал хоть слово своей приемной матери.
Роза ни разу не упомянула в разговоре с мужем о том жалком, безрадостном существовании, что ей приходилось влачить. Она мало ела, мало спала и только время от времени работала по хозяйству. Ей чудилось, будто она уже умерла, и мужчины и женщины Медвежьего племени просто забыли ее похоронить.
Когда Часке заговорил с ней, она испугалась. Когда он опять ушел, она снова погрузилась в уныние и безысходную тоску.
