– А я начну бороться за жизнь одного человека, – задумчиво произнес Моррис, – пусть даже единственное оружие в моем распоряжении – это мой слабый голос и мое перо, и пусть это молодой дакота, который научился ненавидеть нас и многих из нас убил. Я познакомился с ним в вигваме его отца, когда он был еще мальчиком. Это были благородные люди…
Посвящается тем храбрым мужчинам, женщинам и детям племени дакота-оглала, которые, претерпев множество лишений, в тяжелейших условиях строят новую жизнь. Для меня всегда будет большой честью носить высокое звание Лакота-Ташина, которого удостоил меня ваш племенной союз, и я сделаю все, чтобы оправдать оказанное мне доверие.
Давно прошли Рождество и зимнее солнцестояние. Дни уже сделались длиннее ночей, но суровые морозы, нагрянувшие только под конец зимы, никак не хотели отступать, и обитатели негостеприимных, голых прерий еще ожидали сильных снегопадов. Маленький форт на Найобрэре затерялся меж заснеженных долин, одинокий и покинутый. На башне стоял на карауле Питт, укутанный в меховую шубу. Рассеянно окидывал он взглядом холмистую, напоминающую степь местность, песок и низкую траву, мелкую речку с подмытыми весенними и осенними половодьями берегами, поднимаемые порывами ветра снежные и песчаные вихри. Тут ему вспомнился день, когда он впервые прискакал на этот передовой пограничный пост в прериях. Вот и в ту пору по календарю уже наступила весна, но еще бушевали зимние бури. Питт говорил себе, что весь прошлый год и в форте Рэндалл на Миссури, и в этом крохотном форте ему и впрямь не особо везло. Ему не терпелось оставить службу и податься в агентство новой резервации, где содержались теперь дакота. Может быть, там маленький человек может рассчитывать на приличный заработок. Красный Лис, изъездивший прерию вдоль и поперек испытанный охотник и прожженный мошенник, обещал замолвить там за Питта словечко.
Пока Питт нес караульную службу, отныне проходившую без приключений и не сопряженную ни с какими опасностями, капитан Энтони Роуч сидел в комендатуре, тоже предаваясь своим мыслям, в чем-то созвучным размышлениям Питта. Роуч тоже хотел поскорее убраться с Найобрэры; теперь, наилучшим, как ему казалось, образом исполнив свой долг в войне с индейцами, он надеялся, что его переведут в другой гарнизон, тыловой, многолюдный, где проще продвинуться по службе.
Как обычно, Энтони Роуч был облачен в безупречно сидевшую, новехонькую форму. Лицо его было гладко выбрито, ногти вычищены до блеска. Капитан откинулся на спинку и при этом мысленно констатировал, что в кресле с подлокотниками, которое он приказал для себя изготовить, чувствует себя как нельзя более уютно. В правой руке он держал блокнот, левой вынул изо рта сигарету. Он подался вперед, чтобы затушить ее в пепельнице, и полностью сосредоточился на своих записях. Он взял было карандаш, но решил, что карандаш тупой, и отложил его, выбрав другой, марки «Фабер».
Только он собрался внести в блокнот новую заметку, как порыв ветра затряс частоколы и деревянные дома. Раздвижное окно задребезжало. Роуч бросил на окно взгляд, исполненный одновременно надменности и укоризны, и с помощью свинцового карандаша и блокнота стал приводить в порядок мысли.
Погруженный в свои мысли, Роуч вычеркнул в блокноте один пункт прямой, точно вымеренной чертой и принялся писать снова.
Энтони провел вторую черту, медленно, злорадно, с наслаждением. Он осознавал, что на правой руке его красуется шрам, оставленный выстрелом покойного майора. А теперь этой самой рукой он мог вычеркнуть имя Сэмюэля Смита. Он снова принялся писать.
