Есть одна страшная закономерность – страну, идущую неорганичным, пагубным для себя путем, способно удержать на этом пути только насилие. Но в истории существует явление, которое можно назвать «инстинктом самосохранения больших общностей». Вопреки нелепым представлениям идеализаторов, русская история нового времени до 1917 года была менее кровава, но по-своему не менее мучительна и психологически дискомфортна как для народа, так и для образованного слоя. Россия полуинстинктивно, но постоянно защищалась, пытаясь свернуть с пути, ведущего к катастрофе. Беда наша в том, что мы недурно изучили и представили людям историю сопротивления образованного слоя – то, что мы и понимаем под историей освободительного движения, но оставили в полумраке неуклонное, упорное сопротивление основной массы народа – крестьянства, сопротивления, принимавшего самые разные формы: массовых побегов, отказа от уплата податей, ежегодных, во всех губерниях, убийств помещиков и приказчиков, разбойного движения, наконец, взрывов пугачевщины – вплоть до разгула ненависти и насилия в 1905 и 1917 годах.
Ленин и Сталин отнюдь не были безумцами. Чтобы вести страну по пути, пагубность которого она ощущала, нужен был безжалостный террор.
Ужас гипотетической победы путчистов 19 августа не в самой этой победе, а в неизбежных долгосрочных последствиях. Чтобы удержать страну на том же трехсотлетнем пути, что и пытались сделать лидеры путча, фатально необходим был новый террор.
Что же помешало людям, располагающим, казалось бы, абсолютной силовой властью в стране, во всяком случае в столице, навязать, как это не раз бывало, свою волю безоружному народу?
Мы еще плохо представляем себе реальную расстановку сил в армии 19–20 августа, но совершенно ясно, что невыполнение приказов мятежников командирами частей КГБ и десантных войск, равно как и нейтралитет бронетанковых дивизий, не говоря уже о переходе на сторону ВС РСФСР нескольких танков и бронетранспортеров, не столько были вызваны высоким демократическим сознанием военных, сколько явились реакцией на народное сопротивление, без которого это сознание могло и не реализоваться в поступки.
Два старших офицера группы «Альфа» в анонимном интервью программе «Вести» ясно сформулировали главную причину, по которой их подразделение, готовое выполнить любые самые жестокие приказы, отказалось штурмовать российский Белый дом. Эта причина – скопление перед резиденцией ВС РСФСР безоружных, но решившихся стоять насмерть людей, среди которых могли оказаться родственники, друзья, знакомые сотрудников спецподразделения. Это чисто человеческое соображение не остановило бы профессионалов, привыкших к беспрекословному выполнению приказов. Для того чтобы ведущие мотивации их поведения столь резко сместились, понадобился принципиально новый психологический контекст. Этот контекст возник как чрезвычайно высокая стадия длительного процесса – многовековой концентрации энергии сопротивления военно-бюрократическому мироустройству, всего лишь разновидностью которого является военно-коммунистическая модель.
Энергия действия, в том числе и энергия сопротивления ненавистному государству, была очень высока в годы Гражданской войны 1918–1921 годов. Но она была разнонаправленна. Контекст, общественный и политический, был разорван. Сегодня он куда более цельный и определенный.
Толстой считал, что историческое движение дает результаты лишь тогда, когда масса дифференциалов истории, миллионы индивидуальных воль оказываются единонаправленными. Нечто подобное произошло 19–21 августа. При этом совершенно справедливо говорят о бездействии в роковые дни большинства граждан России, Москвы, Ленинграда. Но ведь нигде не возникло и массового движения в поддержку путча. Это чрезвычайно симптоматично: дееспособная часть населения либо оказалась против путча, либо соблюла нейтралитет. Это и есть нормальная политическая жизнь. Даже во время Гражданской войны в вооруженной борьбе участвовало безусловное меньшинство населения. А если бы не насильственные мобилизации с той и другой стороны, то количество бойцов было бы еще в несколько раз меньше. Практическая борьба – удел авангарда общества. Те 120–150 тысяч ленинградцев, что вышли на улицы 20 августа – и есть общественный авангард Ленинграда – Петербурга.
«Известия» от 3 сентября сокрушенно констатировали:
«Дело свободы защищало лишь активное меньшинство, причем в основном состоящее из молодежи. По самым оптимистическим подсчетам, вокруг Белого дома сгруппировалось около ста тысяч человек, это более чем из восьми миллионов москвичей!»
Но, во-первых, больше половины москвичей – дети и старики. Во-вторых, если в Москве нашлось порядка ста тысяч человек, готовых рискнуть головой ради свободы, не сулящей в обозримом будущем особых материальных благ, значит, дело прочно.
