Немного времени минуло, пришел праздник святых апостолов Прохора, Никанора и прочих. Был монастырь девичий за городом, а в нем — храм во имя их. И был обычай царю и митрополиту приходить туда на тот праздник по традиции прежних царей. Когда пришел <туда> царь со всеми боярами, блаженный Филипп со всем причтом ходил вне монастыря вокруг стен крестным ходом, и дошел до святых ворот. Время уже подошло, хотел читать Святое Евангелие, и оглянулся святой Филипп назад, и увидел одного из царевых людей, стоящего в шапочке.
И, повернувшись к царю, он сказал ему: «Царь державный! Подобает ли благочестивому царю придерживаться мусульманского закона?» Царь же сказал: «Как это?» И ответил святой: «Вот пришедшие с тобою из воинства твоего стоят, словно <принадлежащие> к образу сатанинскому!»
Царь оглянулся, желая увидеть случившееся. А виновный спрятал шапочку со своей головы. Царь же стал сильнее дознаваться, желая узнать, кто так сделал. И никто из его окружения не смел об этом сказать царю: ибо был тот из любимцев царя. Злу же пособники и обманщики переложили вину на блаженного Филиппа, де «это говорит — власть твою царскую хулит».
Царь гнева и ярости преисполнился, ругал святого дурными словами, что во всем — противник его.
После того стал царь думать, как бы лишить сана святого митрополита Филиппа. Беспричинно его свергнуть не хотел: да не поднимется мятеж в народе. Вскоре по произнесении лживых свидетельских слов царь посылает в Соловки разузнать о блаженном Филиппе, какою была его прежняя жизнь, суздальского владыку Пафнутия, да архимандрита Феодосия, да князя Василия Темкина, а с ними — многих людей из своего войска. Когда эти, творящие неправое дело, дошли до Соловецкого монастыря, то начали иноков одних — лестью и взятками умягчать, других же — высокими почестями услаждать, чтобы те по их желанию свидетельства дали; иных же — страхом наказания пугали. Легкоумных же, скажу — и безумных, к своему замыслу привлекли.
Князь же Василий Темкин да архимандрит Феодосий, не усердствуя, провинности святого собирали, а Пафнутий-епископ и слышать не хотел рассказывающих о святом правду. Игумену же Паисию посулили сан епископа и тем привлекли к своему умыслу.
И так собрав зловонное сонмище и сплетя навет неправедный, изострили языки свои, словно змеиные. Богоносным же честным старцам, живущим в той обители, многие раны нанесли, тщетно приказывая им несуразное на святого лгать. Они, пример благочестивого поведения имея, многие муки с радостью приняли за пастыря своего, как один, возвещали истину: честную и непорочную его жизнь по божественной заповеди, и попечение о святом месте и о спасении братии.
Они же, и слышать не желая о благих деяниях святого, возвратились в царствующий град, взяв с собою и легкоумного, но более того — безумного, Паисия-игумена с иными участниками заговора и лжесвидетелями.
И они поставили пред царем лжесвидетелей, и лживые и несущие многую смуту бумаги свои положили, ибо были ослеплены грехолюбием, не вспомнили слов пророка: «Ров вырывший и выкопавший сам и упадет в яму, ту, что сделал».
Царь же, услышав много против святого ложных показаний, которые мало чести ему делают, и повелел читать их пред собою и боярами. И быстро захотел дать выход своему гневу, не убоялся суда Божия, что «царям не подобает вины святителей расследовать, но епископы по правилам должны судить», и если достоин будет <святитель> наказания, — тогда царь власть свою над ним осуществляет и показывает. Здесь же самовластно сотворил, нисколько не ждал, ни клеветников его опровергнуть не дал.
И послал царь за святым своего боярина Александра Даниловича Басманова со многими воинами <виновники они, и этот — виновник>, и повелел блаженного Филиппа изгнать из церкви.
Когда же боярин пришел в церковь Пречистой Богородицы, то изрек пастырю царевы слова и к ним прибавил: «Не достоин ты, Филипп, святительского сана!» И повелел пред ним и всем народом читать лживо составленные многие листы и позорящие слова.
Пришедшие же с ним напали на святого, как злобные псы, и сорвали с него знаки святительского сана. Он же, обращаясь к своему клиру, пророчески изрек: «О чада! Скоро разлучат меня с вами, но радуюсь, что за церковь страдания принял. Ибо наступает время, когда вдовство принимает церковь: пастыри, как наемники, изгнаны будут, никто не утвердит окончательного пребывания во святой этой церкви Божьей Матери, и никто не будет погребен здесь». Как сказал святой — так и стало!
И возложили на святого одеяние иноческое много раз латаное и драное, и изгнали его из церкви как злодея, и посадили его на злосмрадную повозку разболтанную, и повезли за город, оскорбляя его. Иные же выталкивали его прутьями, и метлами били его, толкая, и бесчисленным множеством злобных укоров осыпали его. И каких только игр дьявольских сии безумцы над святым ни сотворили! Все из возможных мучений и оскорблений над святительским венцом святого сотворили и переполнили умилением зрелище!
