Выявить систему основных понятий сочинения и заявить, что по существу своему она эклектична, – это, конечно, лишь первый шаг к пониманию «Поэтики» Горация. На очередь встают два новых вопроса: во-первых, из каких элементов и каким образом сформировалась эта эклектическая система и какое место она занимает в истории античных эстетических учений? во-вторых, какие практические соображения побудили Горация выделить из массы подлежащих рассмотрению понятий именно эти, а не иные? Другими словами, мы рассмотрели «Поэтику» в ее внутренней связности; теперь следует рассмотреть ее в ее отношениях к традиции и к современности. Однако эти два вопроса, сами по себе чрезвычайно обширные и сложные, уже не имеют прямой связи с темой настоящей статьи – вопросом о композиции «Поэтики». Они должны стать предметом специальных исследований.
Текст дается по изданию:
Задача настоящей заметки – обратить внимание исследователей на одно малоприметное место у Горация, позволяющее, как кажется, по-новому подойти к проблеме датировки его «Поэтики» («Послания к Пизонам») и к проблеме связи «Поэтики» с современной римской литературой. Первая из этих проблем, как показывает опыт филологии, может быть решена лишь гипотетически, и предлагаемое решение есть не более чем одна из возможных гипотез. Зато вторая весьма существенна для понимания «Поэтики», и после долгого невнимания современных ученых вспомнить о ней представляется полезным.
В начале 19‐го послания I книги Гораций, нападая на дурных подражателей, которые легко воспринимают недостатки и не умеют перенять достоинства своих образцов, пишет (стк. 8–11):
В этом маленьком отрывке Гораций дважды – один раз открыто, другой раз намеком – ссылается сам на свои стихи, и обе эти ссылки до сих пор, хотя и отмечались, не были удовлетворительно истолкованы.
Во-первых, встает вопрос об источнике цитаты в стк. 8–9. В известных нам сочинениях Горация таких слов нет. Издатели пытались или толковать временное предложение как условное ирреальное (Дюнцер), или принимали эти полтора гекзаметра за шутку, оброненную в устном разговоре (Дилленбургер, Байтер-Мевес, Крюгер, Кисслинг, Вильнев), или ссылались на похвалы вину и Вакху в Od., I, 18, 3; III, 21, 1; Epist., I, 5, 16 (Бентли, Оббарий, Риттер, тот же Дилленбургер), или, наконец, принимали чтение edixit, т. е. заведомое lectio facilior (Ламбин, Мюллер, Шютц). Неудовлетворительность всех подобных попыток очевидна.
Во-вторых, стих 11 представляет собой явную лексико-ритмическую копию знаменитого стиха АР, 269: Nocturna versate manu, versate diurna. Спрашивается, что было написано раньше: «Поэтика» или наше послание? Предположить, что «Поэтика» написана позже, – значит допустить, что Гораций сознательно шел на то, чтобы читатели весело рассмеялись над самым патетическим местом «Поэтики», вспомнив шутливый стих 19‐го послания. Это невероятно. А предположить, что «Поэтика» написана раньше издания I книги посланий (20 год до н. э.), – значит вступить в противоречие с указанием комментария Порфириона: hunc librum… ad Lucium Pisonem qui postea urbis custos fuit eiusque liberos misti – этот Луций Пизон умер восьмидесяти лет в 32 году н. э. (
Однако легко заметить, что при поисках источника цитаты Горация исследователи безмолвно исходили из предположения, что нам известно решительно все написанное Горацием. Между тем такое предположение не имеет оснований. Более того – совершенство известных нам стихотворений Горация заставляет с уверенностью предполагать, что их созданию предшествовали многие пробы, наброски, варианты, ранние редакции. Конечно, все это было своевременно уничтожено автором. Но нет ничего невероятного в том, что некоторые свои сочинения Гораций мог читать в узком кругу друзей-ценителей (вспомним Квинтилия, АР, 438), а затем продолжать их отделку вплоть до издания. Обращаясь к Меценату в интимном жанре послания (I, 19), Гораций легко мог процитировать несколько слов из такой редакции стихотворения, которая была известна адресату, но неизвестна публике.
