Я решил, что с этой женщиной он промахнулся, мало того, мне вдруг показалось, что ему не удалось завоевать ее по‐настоящему, то есть он любил ее больше, чем она его, – это нередко случается в семейных парах, но не должно так очевидно бросаться в глаза… “Здесь Тупра сплоховал, – подумал я, – и это удивительно для человека, который никогда не оставляет фланги неприкрытыми и не позволяет себе никаких слабостей”. Загадка оказалась мне не по зубам. Чем взяла его эта Берил, почему он капитулировал и решился именно таким способом избавиться от временных “добавочных печалей”, как он объяснил мне на мадридской Соломенной площади.
Но эта область остается непостижимой даже для того, кто туда ступает, то есть для всех нас, ступающих туда. В голове у меня мелькнула нескромная мысль, которая тем не менее была похожа на правду: в моем случае именно Берта любила меня решительно и упрямо, даже когда считала умершим. Тупра убедил ее в этом, потому что так было нужно для моего спасения, и он не позволил мне хотя бы раз позвонить ей из тех полуреальных краев, где я жил, объявленный покойником. “Я в долгу перед ней и навсегда останусь в долгу, – подумал я, – может, настанет время, когда все повернется вспять и я буду принадлежать только ей одной, буду вечно влюбленным, твердо решившим ни при каких условиях не терять ее. Но вместо этого я опять непонятно зачем во что‐то впутываюсь, уезжаю, оседаю в Руане и не только не пытаюсь вернуть ее, а с каждым днем все больше теряю. Время безнадежно упущено, и ничего уже нельзя исправить”.
– Очень приятно, Том, – сказала Берил или миссис Тупра, довольно бесцеремонно назвав меня почти по‐домашнему; видимо, она была из тех женщин, которые тыкали бы даже герцогу Эдинбургскому, если бы в английском существовало обращение на “ты”. – Берти рассказывал про тебя столько чудесных вещей, что я как будто уже давно с тобой знакома. Но мне хотелось увидеть такого человека лично. А ты очень симпатичный, постарайся таким и оставаться. – Ее комплимент прозвучал вполне естественно. Потом она встала со словами: – Ну, я вас покидаю. Вам наверняка надо много о чем поговорить наедине. Жду тебя к ужину, дорогой. – Это, само собой, относилось уже к Тупре, которого она, слава богу, не назвала каким‐нибудь кошмарным ласковым прозвищем (“мышонком”, например).
Потом Берил звонко, хотя и небрежно, чмокнула его в пухлые губы, как обычно целуют детей – правда, в щеки, или как дети целуют взрослых – по обязанности, даже если их ненавидят. Когда Берил выходила, я как следует разглядел ее фигуру. В более развязные и фривольные времена такие по‐английски назывались
– Ты явился с некоторым опозданием, надеюсь, задержка была оправданной и пошла на пользу делу. Ну, с чем прибыл?
Это было первое, что сказал мне Тупра, пригласив сесть в “гостевой зоне”, которую только что покинула его жена. Уже хорошо, что не усадил на стул, где обычно сидели просители или подчиненные, – напротив его кресла у рабочего стола. Он не задал ни единого вопроса про то, как я добрался, не произнес ни одного дружеского слова, и я чувствовал в нем напряжение, мало ему свойственное, хотя и такое тоже бывало, когда что‐то шло не по плану.
– Нет, особой пользы моя задержка не принесла, – ответил я. – В такой сложной и эмоциональной обстановке люди знают, как положено себя вести. В первую очередь надо копировать поведение окружающих.
Тупра сел на диван (мне он указал на кресло) – и сел как‐то слишком поспешно, что выдавало раздражение или нервозность. Сев и оказавшись немного ниже меня, он вытащил очередную сигарету и закурил, а я достал свою и неспешно поднес к ней зажигалку, чтобы потянуть паузу. Однако он ждать не стал, поскольку уже и так дожидался меня целых два или три дня, а такая ситуация выводила его из себя, хотя на самом деле эта история прямого отношения к нему не имела, мало волновала и только отвлекала от английских забот.
