Он быстро вскочил, словно решил, что должен дать мне время на обдумывание ответа, то есть на разбег. Открыл мини-бар и налил себе рюмку портвейна. Но, прежде чем вернуть бутылку на место, вопросительно приподнял густые брови. Я кивнул, хотя была всего половина десятого (в Англии это считается ранним утром, вопреки мнению многих иностранцев, день здесь начинают не слишком рано). Если он решил выпить рюмку, то и мне надо было взбодриться перед разговором, который начинался мягкими упреками и подколками, а продолжиться мог в куда более жесткой форме, и ничего хорошего я от нашей встречи не ждал. Тупра уже заявил, что он меня “вытащил ниоткуда, воспитал и обучил”. Словно ничего не значили ни место, откуда он меня “вытащил”, ни уловки, с помощью которых завлек в свои сети. Он был человеком тщеславным. И приписывал себе одному все заслуги, если что‐то получалось удачно, а со мной у него почти все на протяжении многих лет получалось удачно. И в его словах было немало справедливого: он действительно многому меня научил (а куда мне было деваться?), я многое от него перенял (а что мне оставалось делать, ведь поначалу я был испуганным желторотым птенцом?), хотя усвоил не все уроки. Он был порой слишком жестким и в случае сомнений резал по живому, чтобы докопаться до истины. Ему легче было пожалеть о чем‐то напрасно сделанном, нежели потом раскаиваться в промахе или в упущенной возможности. Окажись он на месте Уолтера Пиджона (или капитана Алана Торндайка), он не стал бы терять драгоценное время на ложный выстрел, не стал бы долго раздумывать, что именно зависит от твердости его пальца на спусковом крючке. Увидев Гитлера, быстро зарядил бы винтовку, если не принес ее с собой уже заряженной. В мгновение ока прицелился бы и выстрелил тому в голову или в грудь. Тогда, в 1939 году, Тупра молниеносно принял бы решение: “А вдруг другого случая мне не представится? Я не желаю всю оставшуюся жизнь жалеть о проявленной слабости, о том, что не пренебрег некими моральными принципами”. Применительно к моему характеру – поступок слишком драконовский, да, зато каким бы благом он обернулся в обоих случаях – и в фильме, и в реальной жизни, когда выстрел мог прозвучать в полупустом мюнхенском ресторане и когда ни официанты, ни клиенты не сдвинулись бы с места, поскольку люди обычно цепенеют при виде оружия, из которого уже вылетела пуля – или две, или три.
Точно так же никто не двигался с места на протяжении последних сорока лет, когда какой‐нибудь боевик ЭТА спокойно – или сильно нервничая – входил в кафе, бар или винный погребок и вышибал мозги человеку, который там завтракал или пил свою канью, безоружному и ничего плохого не ожидавшему, какому‐нибудь предпринимателю, не заплатившему “революционный налог”, или слишком храброму журналисту, или политику, если тот, несмотря на угрозы, выступал против террора (а такие встречались и среди верующих консерваторов, и среди баскских коммунистов), или киоскеру, если клиенты-предатели обвинили его в доносительстве либо торговле наркотиками (но за все эти годы террористы ни разу, насколько я помню, не тронули ни одного священника). Нет, никто не двигался с места, пока убийца не исчезал с места преступления.
Точно так же Рек-Маллечевен и его приятель Мюкке скрылись бы из “Остерии Бавария” с дымящимся пистолетом в руке, и никто бы их не остановил. Наверное, потом Река-Маллечевена мучили бы угрызения совести, но, подчинись он в тот миг первому порыву, оказал бы всему миру воистину бесценную услугу.
Если бы человек заранее все знал, если бы слепо доверял своей интуиции и своим подозрениям, если бы некое шестое чувство убедило его, что он должен совершить убийство, не дожидаясь других знаков… Что ж, Тупра был именно таким человеком, который верит, будто все знает заранее или, скорее, умеет все предугадать – к своему счастью или своему несчастью.
