В Лондоне меня поселили рядом с той же площадью, где я жил в последний раз, когда маялся от безделья и от бесконечного ожидания, а было это четыре года – то есть целую вечность – назад. Или три? Одно из последствий бродячей, скитальческой жизни, частой смены масок, внешнего облика и внутреннего настроя – человек отвыкает точно считать время, и летящее вперед, и минувшее, и вроде бы готовое вот-вот наступить. А тот лондонский период был “междуцарствием”, как его назвал пижонистый Молинью, паузой между долгой ссылкой и невеселым возвращением в Мадрид. Правда, тогда меня поселили в мансарде на Дорсет-сквер, принадлежавшей, думаю, секретным службам, в доме номер один, где легендарное Управление специальных операций (УСО), которое занималось рискованными делами в Европе, Северной Африке и много где еще, имело штаб одного из своих отделов в годы Второй мировой войны. Теперь я сам выбрал себе прибежище в отеле “Дорсет-сквер”, недалеко от Бейкер-стрит с ее Шерлоком Холмсом и Музеем восковых фигур мадам Тюссо. Да, именно в Музее восковых фигур я заметил мальчика и девочку, Клэр и Дерека, которые оказались детьми Дженет Джеффрис, хотя она никак не могла родить их, пока я скитался по свету, потому что ее вроде бы уже не было в живых. Как далеко осталась Дженет, чьей фамилии я не знал, пока меня чуть не обвинили в ее убийстве, в том, что я задушил ее чулком. Как далеко осталась эта случайная возлюбленная моих студенческих лет, работавшая продавщицей в оксфордском книжном магазине “Блэквелл” (мы с ней не были влюблены друг в друга, но она тем не менее оставила след в моей жизни, а может, кто знает, и я тоже оставил след в ее жизни, пока Дженет и в самом деле не погибла годы спустя в автокатастрофе).
Вопреки горькому воспоминанию, тот район стал моим любимым местом в Лондоне, во всяком случае, там я чаще всего находил убежище и привязался к нему, когда почувствовал себя относительно свободным, жил под именем Дэвида Кромер-Фиттона, бездельничал, считая себя забытым всеми покойником – и теми, кто прежде меня любил, и теми, кто прежде меня ненавидел. Я ощущал себя умирающим воздухом, по словам поэта, только и всего. Или мертвым воздухом.
Тупра захотел встретиться со мной на следующий же день после моего прилета и, в отличие от нашей последней лондонской встречи, велел явиться к нему на работу, то есть выбора мне не оставил. Кабинет его теперь располагался не там, где прежде, не в том месте, которое я знал, а даже в другом здании – тоже, разумеется, без таблички и тоже в старом районе, рядом с Адмиралтейским домом, на улице, называвшейся, кажется, Кокспер-стрит, но там я побывал всего лишь раз. Помещение было просторное и ярко освещенное, в дверях у меня спросили документы, поинтересовались целью визита, попросили показать содержимое карманов и провели по телу металлоискателем; а ведь тогда оставалось еще четыре с лишним года до атаки на Башни-близнецы и Пентагон, которая положила конец нашему стилю XX века.
Сюда я не сумел бы тайком пронести мой маленький “андерковер” 1964 года, хотя без проблем принес его на последнее свидание с Тупрой, сунув в карман плаща. Тогда мы встретились в кафе неподалеку от Дорсет-сквер, и я пришел туда, чтобы высказать ему свое негодование и наконец‐то распрощаться с ним навсегда. Как ни странно, теперь от моего негодования не осталось и следа, мало того, я согласился снова увидеться с Тупрой в Мадриде в День волхвов, он подловил меня и вытянул согласие на помощь, после чего я много месяцев провел в Руане и теперь зависел от его распоряжений. Виной тому были апатия и безволие, неумение жить по‐новому и сознание, что мне нечего терять, после того как я потерял все, или почти все, за годы изгнания, да еще и убедился, до чего невыносимо оказаться снаружи, если ты побывал внутри. К тому же у всех у нас имеется свое личное чувство верности, непонятно зачем хранимое в некоем закоулке души.
Здание на Кокспер-стрит – если это действительно была Кокспер-стрит – не имело таблички, как и некоторые другие самые секретные офисы МИ-5 и МИ-6, бывшего Управления военно-морской разведки или их наследников. Тупра сидел на третьем этаже в удобном светлом кабинете с ковром на полу, а это значило, что его ценили, наверняка повысили и к его проектам высокое начальство отнеслось всерьез. Кажется, он мимоходом упомянул (недавно в Мадриде или в Лондоне в 1994‐м), что занят подготовкой специальной группы, в которую войдет небольшое число сотрудников с исключительными способностями. Он ничего не сказал про цели этой группы (вернее, сказал совсем мало), а я не стал его расспрашивать.
