Вскоре в кабинет вошел человек, которого Тупра представил как Рэндела (он произнес “Рендль”, словно фамилия была австрийской, а не английской). Его сопровождала девушка в больших очках, мисс Понтипи, оказавшаяся художницей. Фамилия словно вышла из совсем далекого прошлого и звучала шуточно, напоминая фамилию одичавших братьев Понтипай из знаменитого музыкального фильма 50‐х годов “Семь невест для семи братьев”. Тупра отчетливо произнес
Мисс Понтипи села на диван, плотно сдвинув колени (округлые и крепкие), на колени положила большой альбом и начала с невероятной скоростью делать набросок чем‐то вроде угля и толстых карандашей разных цветов – пока я описывал ей Де ла Рику, как раньше обычно делались портреты-роботы. Вернее, тогда их еще продолжали так делать, то есть рисовали от руки. Надо добавить, что все, что окружало Тупру, казалось старомодным, словно технический прогресс обходил его стороной или он предпочитал пользоваться более надежной и скрытной бумагой. Компьютер у него на столе отнюдь не опровергал моего вывода: сам Тупра наверняка им не пользовался, оставляя это кому‐то из подчиненных мужского или женского пола, когда он их призывал и что‐то диктовал. Я понятия не имел, чем занимается его группа, и уж тем более не знал, какой общий талант их объединяет.
Мисс Понтипи то и дело показывала мне, что у нее получается, я просил что‐то исправить или подробнее описывал какую‐то особенность. Она рисовала снова, с каждым разом все быстрее, и снова показывала результат. Но я все равно не узнавал Де ла Рику, хотя она сделала четыре или пять вариантов, и теперь черты его у меня в голове начали путаться и наплывать одна на другую. Наверное, художница была не слишком опытной, а может, я описывал его либо неумело, либо чересчур подробно и тонул в деталях. Пожалуй, надо быть более лаконичным для такой чисто словесной реконструкции. У девушки были огромные очки, они увеличивали глаза и выглядели бы совсем пародийно, если бы имели форму сердечек. В любом случае мне было скучно, хотя она работала как настоящая фокусница, мгновенно заполняя один лист за другим. Тупра сразу понял, что результаты меня не устраивают. А Рэндел, который за все это время так и не двинулся с места, смотрел на наброски восхищенно – если не завороженно:
– Поразительно, Мораг, как быстро ты рисуешь. И каждый раз придумываешь что‐нибудь новое.
Мораг – чисто шотландское женское имя; Малрайан – ирландская фамилия, хотя встречались мне такие и в Испании – у потомков тех, кто эмигрировал к нам по религиозным мотивам, а Рэндел я расслышал как Рендль.
– Если рисовать медленно, вряд ли что‐то получится, – объяснила она, не отрывая глаз от альбома.
– Ну так что? – спросил меня Тупра, глянув на седьмой набросок, и, судя по всему, ему эта история надоела не меньше, чем мне.
– Я понимаю, что очень трудно добиться полного сходства, и, наверное, вина тут моя. Ни один не похож, хотя предпоследний, пожалуй, лучше остальных.
– Ладно, на этом и остановимся. Рэндел, надо сравнить его с теми портретами и снимками, которые есть в нашем архиве, а если ничего приемлемого не обнаружите, воспользуйтесь архивом Скотленд-Ярда. Учти, Том, поиски могут занять несколько дней. Как только мы что‐то обнаружим, я тебе сообщу. Сам или через Пат.
Что ж, тут у них ничего не переменилось, да и не было причины что‐то менять. Секретные службы по‐прежнему стояли выше полиции, выше военных, выше почти всех в этой стране за некоторыми исключениями. Не выше премьер-министра, разумеется, но его можно было просто не ставить о каких‐то делах в известность, а что‐нибудь от него и просто скрыть.
– А теперь, пожалуйста, оставьте нас с Невинсоном вдвоем. Нам надо еще много о чем поговорить.
– Еще много о чем? – переспросил я, как только из кабинета вышли Рэндел и мисс Понтипи, чьи рисунки произвели на меня не очень приятное впечатление, как если бы она была бесталанной ученицей гнусного Люсьена Фрейда, которому добавили эксцентричности или страсти к уродству в духе гнусного Бэкона.
– Да, много о чем. На самом деле ты толком еще ничего мне не рассказал, так что все зависит от тебя. Что ты предлагаешь? Что намерен предпринять? Время поджимает, нельзя валандаться до бесконечности, ты не можешь вечно сидеть в Руане.
