– Распоряжайся данным тебе временем по своему усмотрению, Невинсон. Хоть на Мадагаскар можешь смотаться на целую неделю, дело твое. Но в любом случае тебе известно, что будет, когда срок истечет. – И он поднял вверх указательный палец, сжал руку в кулак, а потом выбросил сразу мизинец, безымянный и средний пальцы, глядя на меня с непостижимой смесью любви и суровости. И я прекрасно его понял: “Или одна, или все три”. – И больше, ради бога, не морочь мне голову.
Мои сомнения, колебания и терзания он воспринимал как попытку заморочить ему голову, думал я в самолете, возвращаясь в Мадрид. Я уже не помнил точно, какие слова он употребил:
– В любом случае начинай обдумывать подходящий способ, самый удобный и не слишком подозрительный, но главное – надежный. Чтобы в нужный момент не суетиться и не действовать впопыхах. Спасибо, что приехал. Будем на связи. – И тут же распахнул дверь кабинета, приглашая меня на выход.
Это я тоже сразу понял, так как много лет учился понимать его, даже не дожидаясь, пока он выскажет свои мысли вслух. Под “способом” он имел в виду выполнение задания – убийство одной из женщин. Никогда не думал, что получу такой приказ, я ведь был воспитан в старых правилах… Да и получил его, когда считал, что уже навсегда избавился от любых приказов Тупры, окончательно вернувшись в Мадрид.
Как я мог поддаться искушению и позволил завлечь себя в эти сети? Но хуже всего было то, что за время полета, показавшегося мне бесконечным, я признал: Тупра был прав. Я попал в мерзкую, невыносимую ситуацию, но и на самом деле будет лучше, если от моих рук погибнет одна женщина, а не все три от рук уже постаревшего Блейкстона, беспощадного пижона Молинью или от чьих‐то еще, от рук головорезов вроде братьев Крэй, хотя и в наших рядах имелись подходящие кадры, либо их легко нанимали где угодно и необязательно англичан. А способ следовало действительно обдумать заранее, и тут он тоже был прав.
Я еще не свыкся с этой мыслью – мысль пока оставалась достаточно отвлеченной, так как еще не выбрал Марию, не выбрал Селию, не выбрал Инес. Я их уже достаточно хорошо знал (или недостаточно хорошо), но в самолете думал просто об “одной женщине”. И никак не мог поверить в реальность происходящего, не чувствовал себя способным ни совершить это, ни жить потом с таким грузом на душе до самого конца, до моего конца. Однако у женщины еще не было конкретного имени, и поэтому, пока самолет летел над Ла-Маншем, я начал обдумывать “способ”.
Да, когда‐то давно я убил двух мужчин и жил с этим без особых проблем – или с неизбежными проблемами, с мыслями, которые накатывают, когда ложишься спать и просыпаешься утром. Ты убеждаешь себя, что некоторые преступления менее преступны – в зависимости от того, кто и против кого их совершает, а еще – ради чего совершает. Но совершать их тяжело, поскольку приходится наблюдать – ведь ты разом и палач, и свидетель, – как из тела умирающего жизнь уходит через отверстие, которого еще недавно не было, как вытекает кровь, ты видишь его смертную тоску и бессилие, или угасание, или уход, или увядание воли, или мгновенное изумление от сознания, что рана смертельна, что настал последний час. Ты ловишь в его глазах искру сомнения или отчаянного протеста, ты вроде бы угадываешь, о чем думает умирающий, ничего не говоря вслух, как это делают живые, и что‐то лишь сбивчиво мелькает у него в голове, что‐то похожее на детский лепет: “Нет, этого не может быть, не может быть, неужели я не буду больше ни видеть, ни слышать, не произнесу ни одного слова, неужели моя голова, которая пока еще работает, погаснет, как перегоревшая лампочка, моя голова, которая еще полна мыслей и терзает меня…”
Нет, подумалось мне, пока я летел на самолете
