Но трудно себе вообразить, чтобы когда‐нибудь позже, если обвинение с Инес Марсан все‐таки снимут, а перелистнуть страницу назад будет уже невозможно, Тупра, или Мачимбаррена, или Перес Нуикс, или какой‐нибудь начальник из британских или испанских спецслужб потащились бы ради покаяния от одной из руанских церквей к готическому собору, хотя расстояние между ними и совсем невелико. Что ж, обычное дело, случается и такое, значит, просто не повезло человеку, бывают и ошибки.
А еще я упрямо заставлял себя думать о тех бедах и терактах, которые могу предотвратить – ведь это и есть наш долг и наша главная работа, работа злых ангелов. Но поручение казалось мне слишком трудным, потому что я не мог вообразить, чтобы нынешняя Инес – а никакой другой я не знал – участвовала в теракте со многими жертвами или стреляла в спину или в лицо безоружному человеку на улице, в кафе, ресторане или во время народных гуляний. Однако все возможно, и мне надлежало не путаться в догадках, а действовать, сделать первый шаг, завершить начатое и сразу же покинуть город. По крайней мере, Инес не погибнет в толпе других, когда людей убивают как скот, не погибнет, как те несчастные в Барселоне и Сарагосе. По ней прозвонят колокола, колокола Руана, где ее если и не любили по‐настоящему, то уважали и ценили. И о ней станут вспоминать с сожалением, но больше по привычке, чем искренне. Тут мне пришло в голову, что, по иронии судьбы, больше других в этом чванливом городе любил ее я, хотя любовь моя была весьма необычной, вялой, не слишком пылкой и не слишком долгой (наверное, только так и можно любить великаншу в пьянящий
Наверняка слово “любовь” не годилось для наших отношений, и с учетом всех обстоятельств оно звучало бы явным преувеличением, если не насмешкой. Я находил некую привлекательность в этой женщине, одновременно легкой и неуклюжей, которая у себя в ресторане изящно скользила между столиками, а дома натыкалась на мебель и опрокидывала вещи, встреченные на пути. Находить в человеке привлекательные черты – это главное и необходимое условие для влюбленности, мимолетного увлечения, привязанности и безусловной поддержки. Я не чувствовал ни первой, ни второго, ни четвертой, мой случай – третий: в любом случае мое чувство к ней объяснялось нашими регулярными интимными встречами – или нашим блудом, как это называется в Библии, когда Библия это осуждает, запрещает и от этого предостерегает.
Хотя в том июле мне пришлось больше внимания уделять Марии Виане, которой я увлекся платонически, но я не упускал из виду также Инес Марсан, да и она вроде бы не охладела ко мне. Как я говорил, Инес была, судя по всему, настолько одинока, внутренне одинока, что легко привыкла к моему присутствию рядом, пусть урывочному и ненадежному. Приятно знать, что тебя кто‐то ждет, приятно знать, что ты для кого‐то что‐то значишь, пусть и не слишком много. Тем не менее сейчас я начал задумываться, а не объяснялось ли ее поведение лишь тем, что это Инес старалась не терять меня из виду, контролировать, приглядывать за мной, чтобы потом подкараулить и, по выражению Тупры, пустить в расход, когда настанет нужный час или поступит нужный приказ. “Будь осторожен”, – предупредил меня Тупра, но только один-единственный раз. Видно, счел, что незачем учить бдительности такого опытного бойца, как я.
Но я все равно не смог бы поверить в опасность, даже убедившись, что имею дело с Магдаленой Оруэ О’Ди, безжалостной, как Хосефа Эрнага, Ирантсу Гальястеги или Идойя Тигрица. Трудно бояться того, кого ты сам намерен убить. Ты начинаешь считать себя таким грозным и ужасным, что перестаешь, вопреки доводам рассудка, правильно оценивать коварство своего противника. Скорее всего, капитану Алану Торндайку и Гитлер показался беззащитным ягненком, когда он держал того на мушке и пальцем поглаживал спусковой крючок. А вполне реальный персонаж Рек-Маллечевен не воспользовался своим пистолетом только потому, что увидел в Гитлере героя комиксов и невообразимого глупца (мало зная о его планах). Те, кто поднял и бросил на эшафот как мешок с картошкой тридцатилетнюю Марию-Антуанетту, чтобы ее шея оказалась ровно в том месте, куда упадет нож гильотины, не вспоминали, какой жестокой и деспотичной она была еще совсем недавно; и палач с мечом наверняка не видел в тридцатилетней Анне Болейн угрозы ни для кого и уж тем более для себя самого. Тридцать с чем‐то было также Инес Марсан. Но если сравнить нынешнюю продолжительность жизни с той, что была в XVI и XVIII веках, то можно считать Инес гораздо моложе их обеих, и она могла бы прожить еще долгие годы.
