Не знаю. Вернее, знаю, что не чувствовать опасности, находясь рядом с Инес, мог лишь самонадеянный новичок. Такое бывает с неопытными киллерами: им кажется, что, раз они получили приказ убрать кого‐то и готовы его выполнить, пройдя таким образом боевое крещение, этот кто‐то не способен опередить их – то есть убить. И большинство завершает карьеру, не успев начать. Кроме того, Тупра был прав: в любой день, в любую ночь в Руан мог нагрянуть злопамятный ирландец, вызванный Инес или Кинделаном. Или какой‐нибудь юнец, сам ничего не помнящий, но напичканный разного рода выдумками. Как говорилось в одном старом романе, действие которого происходило в графстве Керри, “если ты останешься в Ирландии, сразу поймешь, что прощение, полученное от твоих врагов, ничего не значит. Всегда найдутся другие, чтобы возобновить вражду и припомнить тебе старые обиды”. Это касается Ирландии, Северной Ирландии и многих других мест, где смысл жизни сводится в первую очередь к тому, чтобы помнить обиды и копить их.
То, что я только что сказал, все‐таки не совсем точно и не совсем справедливо: не вся Ирландия такая, а я знаю ее достаточно хорошо; и вообще, не бывает мест, которые были бы целиком и полностью такими. Везде есть люди простые и добропорядочные, есть чудесные земли, чьи жители не поддались обычаю таить зло и обиды. Но есть земли, где много очагов этой заразы (хутора и целые деревни, даже города, пропитанные злобой), и яда там столько, что он способен отравить все вокруг, разрушая или развращая даже чистые и добрые души. Так случилось, как всем известно, в гитлеровской Германии, хотя не только там и не только тогда. Еще и сегодня так случается на обеих моих родинах, на той, которой я служил и которую трудно узнать, и на второй, слишком узнаваемой.
Инес Марсан эти места наверняка хорошо известны, хотя необязательно находиться там, чтобы почувствовать острый запах гниения или, лучше сказать, запах мерзости, который над ними витает. Почувствовать его можно и на расстоянии, он легко одолевает границы и распространяется повсюду. Именно про это писал Рек-Маллечевен, не про Гитлера и его приверженцев, а про себя самого в той ситуации (с неизбежными оговорками): “Сколько помню себя, я испытывал ненависть, и ложился спать с ненавистью в сердце, и снилась мне ненависть, и просыпался я с ненавистью”. Этим пропитан воздух во многих местах, он неудержимо просачивается повсюду, и ни одна вакцина против него не поможет – надо рубить головы. Там детей с колыбели воспитывают, приучая ко всем пяти токсичным вещам, и каждая с возрастом проникает все глубже: страшно и жалко видеть, во что эти люди превращаются в старости и как свои последние дни тратят на то, чтобы передать заразу только что родившимся, мечтая сделать эти болезни вечными.
После моей поездки в Лондон и последнего телефонного разговора с Рересби в памяти у меня звучали слова, произнесенные Инес Марсан, когда вся страна следила за судьбой Бланко (но теперь они звучали более зловеще и страшно): “Эти люди не прощают, если уже начали действовать. Как машина, которая не может остановиться, даже если желает. Этот бедный парень обречен”. Ее слова больше не казались мне выражением горьких размышлений человека, который не хочет себя обманывать и поддаваться пустым иллюзиям. Я вдруг задним числом уловил в них что‐то похожее на “голос жизненного опыта”. Видимо, она очень хорошо знала, о чем говорила, и знала не понаслышке. Если в самом начале моего пребывания в Руане я видел зло повсюду, теперь оно с очевидностью сосредоточилось для меня в фигуре Инес Марсан.
Наверное, в моих глазах не могла не отражаться бессознательная работа мысли, хотя в таком сочетании слов кроется безусловное противоречие. Лучше сказать, неотвязное напряжение. Когда на человека наваливается нечто ему неприятное или даже отвратительное, у него остается один выход – убедить себя, что в этом нет ничего совсем уж плохого, безусловно неприемлемого, просто надо найти себе оправдание и таким образом очистить душу. Я не раз убеждался, что именно так поступают самые подлые убийцы, которые, становясь террористами, якобы служат интересам “великого дела” – слепого и ко всему глухого. Но не забывал я и о том, что, когда, вопреки своей воле, включился в работу МИ-5 или МИ-6, не имея возможности уйти оттуда, я постепенно убедил себя, что моя служба полезна и по сути своей благородна, хотя методы ее часто бывали не такими уж благородными и многое строилось на обмане.
В конце концов я пришел к мысли, которую во время одного из наших споров изложил Берте, пытаясь доходчиво объяснить: в любой войне всегда прибегают к вероломству и обману – начиная с троянского коня, если не раньше. И добавил:
