– Бывают ситуации, когда невозможно действовать, согласуясь с законом, или испрашивать разрешения на каждый следующий шаг. Если враг этих правил не соблюдает, проигрывает тот, кто сохраняет верность расхожим моральным принципам, – он обречен. И началось это много веков назад. А нынешние разговоры о “военных преступлениях” звучат смешно и глупо, потому что война – это в первую очередь преступления, на всех фронтах и с первого до последнего дня. Так что одно из двух: либо вовсе не начинать войну, либо быть готовым совершать преступления – любые, какие только понадобятся, чтобы добиться победы или просто выжить. – Своими аргументами я вроде бы загнал Берту в угол и, защищая свою профессию с несвойственным мне пафосом (о чем мне до сих пор стыдно вспоминать), заявил следующее: – Мы – крепостные башни и крепостные рвы, противопожарные стены, мы – подзорные трубы, сторожевые вышки, часовые, которые всегда, ночью и днем, стоят на посту. Кто‐то должен быть начеку, чтобы остальные могли вольно дышать и отдыхать, кто‐то должен отслеживать приближение опасности и принимать меры, пока не поздно. Кто‐то должен защищать королевство хотя бы для того, чтобы ты могла выйти с нашим Гильермо на прогулку.
Когда тебя вынуждают что‐то сделать, единственный выход – убедить себя, что это не только правильное, но и самое лучшее из всех возможных решений. И всегда можно отыскать удобный аргумент – или два, или три, или больше, поскольку нет ничего легче, чем выдумывать аргументы, изображая беспристрастность и уверенность в собственной правоте.
Этим мне и предстояло заняться в последние дни июля: отбросить любые сомнения и предрассудки, чтобы набраться решительности. Забыть про мою необъяснимую привязанность к Инес Марсан и увидеть в ней лишь мишень, цель и врага, который не имеет права на настоящее или будущее, который должен заплатить за свое ужасное прошлое, поскольку нам уже точно известно, что ее прошлое было ужасным. И сделать это предстояло мне. Я попытался мысленно перенестись в другие времена, когда был моложе и, устремляясь к цели, действовал как машина или как шестеренка в сложном и огромном механизме. Да я и сейчас оставался шестеренкой, поскольку не знал никаких подробностей об ее ужасном прошлом.
Методы Тупры не изменились, и механизм, частью которого мы с ним на сей раз стали, не был ни прозрачным, ни достойным уважения. Зато изменился я сам. Разочаровался, выгорел и ушел оттуда. Но вернулся, потому что почувствовал вокруг пустоту, что можно счесть и своего рода формой тщеславия. Я не излечился от недуга, который мучил Марию Виану и всех нас, – от излишней доверчивости. Но в моем случае время его все‐таки слегка подлечило и смягчило, зато я стал менее решительным. Но теперь был поставлен перед дьявольским выбором: не выполнив задание, я не спасу Инес, зато погублю еще двух других.
Тупра не назначил мне крайнего срока, не предупредил: “Если до такого‐то числа ты этого не сделаешь, то…” Зачем? Я и так все прекрасно понял, ведь на самом деле он отдал мне по телефону приказ: “Пора, начинай действовать!”, и это означало, что не следует ни пороть горячку, ни суетиться, а надо все провернуть с расчетом на успех и безнаказанность. Но он был человеком умным и, конечно, понимал, что прежде мне необходимо разложить по полочкам новые факты: и про портрет Де ла Рики, и про совпадение инициалов, а главное – осознать неотвратимость именно такой развязки. Понимал, что меня ждет пара бессонных ночей, или пара ночей с тревожными сновидениями, частыми пробуждениями и вспышками сомнений. А объяви он мне ультиматум, я мог бы и взбунтоваться.
В последний месяц мы с Инес виделись нечасто. Сначала этому мешали акции протеста, потом мой отъезд в Лондон, который я объяснил ей, не вдаваясь в детали: “Семейные проблемы. Я пробуду в Мадриде неделю или чуть больше. Как только вернусь, сразу позвоню”. Потом у Инес совсем не было свободного времени – днем и вечером она пропадала в своем ресторане из‐за бешеного наплыва клиентов. Но иногда мы все‐таки встречались: немного гуляли по парку, сидели перед Музыкальным деревом или почти на бегу пили пиво в Баррио-Тинто – чтобы успеть до открытия ее ресторана. Болтали о всякой ерунде, обменивались городскими сплетнями, я рассказывал о проблемах, с которыми якобы столкнулись летом мои братья в Мадриде. К тому же мы с Инес и раньше долгими беседами не увлекались, нас связывало – или ее связывало со мной – нечто иное (а я вынужден был еще и притворяться). Думаю, в свои сорок пять я казался ей привлекательным мужчиной, во всяком случае, мне удалось восстановить свой прежний вес, а благодаря парикмахеру Зигфриду и его руанскому коллеге я опять стал похож на знаменитого французского актера Жерара Филипа, который в свое время сводил женщин с ума. Конечно, наступили уже совсем другие времена, и вряд ли Инес знала, кто такой Жерар Филип. А еще я сбрил усы, чтобы выглядеть моложе.
