Мне не хотелось вспоминать прошлое, потому что раньше я действительно был таким, а потом, за годы отставки, бездействия и простоя стал щепетильным. Раньше я почти никогда не ошибался в своих оценках и вряд ли вынес кому‐то несправедливый приговор. Но нынешняя ситуация была иной. Хотя раньше и расклад был иным: действовать следовало мгновенно, от быстроты решения зависели невинные жизни. Сейчас спешить, как мне казалось, было незачем, а про невинные жизни говорилось гипотетически, слишком гипотетически. Я снова уставился на реку и на мост, рука устала держать телефонную трубку, и мне захотелось поскорее завершить разговор.
Наконец‐то начало темнеть, фонари уже горели в полную силу веселым желтым светом, и я увидел, как по мосту медленно едет повозка, запряженная мулом или ослом, – вещь неслыханная в 1997 году. Это была картинка из другого времени, из моего детства, когда даже в Мадриде часто встречались такие повозки – и они самым невероятным образом сосуществовали рядом с автомобилями. Животных еще не изгнали из города, в них нуждались, и они были не игрушками, не украшением и не заменяли собой детей, а являлись полноправными хозяевами города, потому что помогали поддерживать в нем нормальную жизнь. На миг я позавидовал вознице, которому не было дела до проблем окружающего мира и его подлостей, он не был загнан в угол дилеммами вроде тех, что осаждали меня. У него, разумеется, как и у всех вокруг, имелись свои, но наверняка весьма нехитрые. Скажем, как и у многих, случались вспышки легкой и бездумной зависти, когда хочется спастись от повседневных забот и ради этого поменяться местами с кем угодно, убежать куда угодно, чтобы только не делать того, что делать приходится. Возница наверняка был беден, боролся с трудностями и кормил детей, а груз он вез тоже бедный и нелепый (я не мог разглядеть, что именно лежит у него в повозке), и сам он обречен на скорое исчезновение, как исчезли возницы почти во всей Европе, обречен на поражение, хотя сам уверен, что ничего не изменится ни сегодня, ни завтра – то есть целую вечность. В действительности и все мы в это верим, правда, не все одинаково твердо.
– Знаешь, я вижу, как по мосту едет повозка, запряженная мулом. Представляешь? И это в городе, где насчитывается почти двести тысяч жителей, может, чуть меньше. А ведь мы уже приближаемся к двухтысячному году… – сказал я.
– Что ты несешь? Какая еще повозка? Что с тобой, черт возьми, происходит? Я тебе говорю, что пора начинать действовать, а ты мне плетешь небылицы про мула на мосту. – Он не на шутку разозлился, а кроме того, не исключено, тоже устал держать трубку, хотя, возможно, никакую трубку и не держал, а в его кабинете имелось для таких разговоров специальное устройство.
– Лучше было бы, если бы всю картину ясно видел я сам, – ответил я, словно моя фраза про повозку ему просто пригрезилась. – А не ты, не придурок Мачимбаррена, не самонадеянная Перес Нуикс и не тот босс, чью фамилию тебе так не хочется называть. В конце концов, это ведь мне придется убрать Инес Марсан со сцены… А не тебе, не Пат, не ему и уж тем более не его начальнику.
Теперь мы оба вышли из себя – а может, не оба.
– Нет, Том, ошибки ты не совершишь, и я тебе это объяснил буквально на пальцах, – тотчас ответил он, вернувшись к обычному своему ироничному тону. – И не ты убираешь ее, а мы, запомни: это делаем – или сделаем – мы. Тебе же дается возможность действовать от нашего имени и таким образом спасти двух других. Подумай в первую очередь о них, о том, какую огромную услугу ты им окажешь. А еще – о несчастьях, которые тем самым предупредишь.
Короче говоря, Магдалена Оруэ теперь имела имя, и звали ее Инес Марсан – во всяком случае, так решили те, кто взял на себя право решать, и я не могу судить, были у них для такого решения достаточные основания или нет. И, как обычно случалось, Тупра рассуждал отчасти верно, а мне оставалось утешаться мыслью, что я не только спасу по крайней мере Селию и Марию, но еще и тем, что обе, словно по мановению волшебной палочки, будут вычеркнуты из проклятого списка, то есть с лица, тела и биографии каждой навсегда будут сняты подозрения, если, конечно, не забывать, что в нашей профессии почти никогда ничего не бывает “навсегда”: тот, кто кажется невиновным, завтра или через год будет объявлен преступником – и наоборот, а во втором случае ошибку часто исправляют слишком поздно, и тогда… Ну и что? Обычное дело, случается и такое, значит, просто не повезло человеку – немного посокрушаемся, признаем свой промах… Ведь даже Генрих Второй совершил паломничество – пешком, во власянице – от церкви Святого Дунстана до Кентерберийского собора, – чтобы на глазах у толпы покаяться перед могилой Бекета, друга юности, которого сам же велел убить. Хотя это даже сравнить нельзя с подвигом святого Дионисия Парижского, совершенным семью веками раньше, когда тот прошел девять километров, держа в руках собственную голову. А король прошел всего три и своей головы не нес.
