По тону я догадался, что она чувствует себя польщенной, во всяком случае, говорила почти робко, едва ли не с надеждой – или это мне лишь пригрезилось, ведь пылкой она бывала лишь “во время” и никогда “после”. Инес Марсан привыкла, что мужчины испытывают к ней примитивное и почти животное влечение, и тем не менее шла им навстречу. Наверное, так было всегда, так относились к ней и соратники по борьбе, ничем не отличаясь от прочих, а может, были даже бестактней прочих – просто им нравилось добавлять новые зарубки на приклады своих винтовок. И она наверняка не привыкла, чтобы кто‐то оказывал ей знаки внимания и после того, как удовлетворил самое примитивное любопытство (“болезненное” любопытство, как сказали бы сейчас), заполучив в объятия высокую и крупную женщину, увидев в постели ее непомерно большое тело, обнаженное, властное, обильное, едва ли не отталкивающее. Наверное, кто‐то из мужчин решился повторить первый опыт, но вряд ли его хватило надолго, если не считать отца ее дочери, а может, и кого‐то еще. Я вполне допускал, что были среди таких и грубые нахалы, которые вроде как случайно закрывали ей лицо простыней или поворачивали ее лицом вниз – и не только из‐за некоей своей прихоти. Я и сам подумал о чем‐то подобном несколько дней назад: мне не слишком хотелось целовать ее лицо, так как в нем все было чрезмерным и ему явно не хватало миловидности.
Я испытывал легкую жалость к Магдалене Оруэ, Инес Марсан. Скорее всего, в жизни она знала одни разочарования, смирилась со своим поражением, мало кому верила и тем не менее не могла отказаться от удовольствия нравиться, ведь почти никто не может от него отказаться. Слишком часто она становилась всего лишь объектом для необычного эксперимента. И ей было важно, что я повторил его не раз и не два, скучал по нашим интимным встречам, жаловался и мечтал о новых. Именно этот легкий оттенок доверия в ее тоне, как ни странно, смутил меня, хотя были куда более серьезные причины, чтобы я почувствовал себя отвратительно, гораздо более серьезные. Но трудно разграничить отдельные черты человеческой личности – все они смешиваются и воспринимаются как единое целое. Не менее трудно разграничить то, что ты уже знаешь о человеке, и то, каким видишь его в повседневных отношениях, особенно если они завязаны на симпатиях или сексе. Пока ты не убедишься, что тебя готовы вот-вот предать или даже убить, так и будешь твердить: “Нет, тут какая‐то ошибка. Ведь я очень хорошо его знаю, да и держится он со мной как обычно”. Но в конце концов верх все‐таки берет злобное подозрение, верх берет то, что нам предъявили как бесспорный факт.
– Да, правильно. Очень хорошо, – ответил я. – Только мне хотелось сказать это более откровенно и в более грубой форме. А не слишком пристойные слова легче произносить на чужом языке, если они у тебя не в ходу. Но я могу повторить то же самое и на нашем, прямо здесь, в парке, хотя вокруг бегают дети: мы с тобой давно не трахались, а мне этого очень хочется, безумно хочется. Может, встретимся прямо сегодня вечером после твоей работы? Или в субботу утром, прежде чем ты отправишься в ресторан? В субботу у меня не будет уроков с близнецами, как и в воскресенье, понятное дело. Как тебе такой план? Хотя, не знаю, может, тебе совсем этого не хочется.
