Я предложил ей на выбор вечер или утро, хотя меня куда больше устроил бы вечер. Если к обеду она не появится в ресторане, люди там встревожатся, начнут звонить, ответа не будет, и тогда кто‐нибудь отправится к Инес домой, чтобы проверить, не случилось ли чего с хозяйкой. Может, просто подвел будильник… Зато ночью в нашем распоряжении будет достаточно времени – и никто ее не хватится целых двенадцать, или по крайней мере десять, часов. Был риск, что она выберет утро, и тогда придется мой план слегка скорректировать. На беду, если ты задумал что‐то гнусное, тебя преследует подозрение, будто об этом известно окружающим, и в первую очередь известно твоей будущей жертве, а ведь Инес к тому же знала, кто я такой на самом деле. Теперь в этом не оставалось сомнений, и Тупра был конечно же прав. Только вот сама Инес наверняка не верила, что я сделаю то, что сейчас заставлял себя сделать. Ведь за месяцы, прошедшие после визита Де ла Рики, я и пальцем не шевельнул, мало того, относился к ней по‐прежнему и так же в меру пылко искал встреч. В наших отношениях ничего не переменилось, разве что мы немного поостыли, что выглядело естественно после первой вспышки страсти. К тому же она не знала, какое в точности задание я выполнял в Руане, и, видно, полагала, что до самого последнего времени оно сводилось к следующему: расшифровать ее и добыть улики, чтобы передать властям, но мне этого, по убеждению Инес, сделать не удалось, поскольку за минувшие годы она уничтожила все следы своего прошлого и теперь стала только Инес Марсан – и больше никем. А может, Томас Невинсон убедился, что она уже не представляет опасности, так как отошла от дел и раскаялась, и решил оставить ее в покое. Наверное, она считала меня хорошим человеком, то есть не склонным к фанатизму.
– Разумеется, я тоже хотела бы побыть с тобой, разумеется. Я не забываю хорошие минуты так быстро, Мигель. Но по вечерам, если честно, я просто валюсь с ног от усталости, и передышки не предвидится до самого сентября. Я едва дотягиваю до субботнего вечера и воскресенья, уже не помня, на каком я свете, и с субботнего утра мечтаю лишь об одном – спать, спать и спать. – Она немного помолчала, а потом добавила, как обычно, без намека на шутку: – Ну, может, я даже встала бы, чтобы открыть тебе дверь, но совсем как зомби, а это совсем не то, что нам нужно. Ты имел бы дело с бесчувственным телом. Но если тебя это устроит… – В последней реплике уже проклюнулась попытка пошутить, правда, не слишком удачная. – Можешь не сомневаться, я бы с удовольствием позвала тебя к себе, вот только не понимаю, как это устроить. Июль и август – сущий ад, зато касса искупает любые страдания. А вот в январе и феврале город словно вымирает.
– Ты предлагаешь мне потерпеть до сентября? Ну уж нет. Ничего не случится, если тебя не будет в ресторане, скажем, в эту пятницу либо в субботу или ты уйдешь с работы в одиннадцать вместо часа ночи. Думаю, Транси справится и без тебя.
В Руане придумывали совершенно немыслимые имена. Транси – сокращенное от Трансфигурасьон – была вторым человеком на их корабле.
– Вместо часа ночи, говоришь? Это было бы великим счастьем. Нет, я заканчиваю в два, а то и позже.
– Тем более, Инес. Не можешь же ты месяцами не вылезать из ресторана. Ну, я очень тебя прошу. Договорись с Транси и освободи для меня субботний вечер, пусть совсем поздний вечер, пожалей меня. Июль для всех для нас был тяжелым месяцем, история Мигеля Анхеля Бланко никого не пощадила. И надо хоть как‐то отвлечься. Знаешь, если бы сейчас вокруг нас не было столько людей, я бы прямо тут тебя… – Я прикусил язык, не стоило перегибать палку и вести себя слишком развязно. Большинство женщин согласны на определенную дозу грубости, но без перехлеста. И в зависимости от ситуации.
Инес улыбнулась. Рот у нее был слишком большим, но улыбка получалась довольно милой и обычно предназначалась лишь клиентам ресторана. Кем бы она ни была, Магдаленой или только Инес, лесть не оставляла ее равнодушной. По документам ей было тридцать восемь, в 1997‐м она считалась еще довольно молодой, но, возможно, была старше, во всяком случае, теперь вроде бы решила вести себя как женщина вне возраста – и выбрала соответственный стиль в одежде. А сильно выраженный вдовий мыс надо лбом добавлял ее облику серьезности.
– Прямо тут что?.. – спросила она, все еще улыбаясь. – Давай говори, не стесняйся.
– Это я скажу тебе в субботу ночью, если ты согласишься на встречу.
Я словно по рассеянности или случайно положил руку ей на бедро. Но разумеется, отнюдь не случайно. Длинные ноги были самым лучшим, чем она обладала, длинные лодыжки, длинные бедра – все это казалось бесконечным, когда ты их гладил, устремляясь к самому финалу или, если выразиться иначе, к кульминации, чтобы потом, добившись своего, сжать их, словно желая раздавить, причинить боль, чтобы эта боль растворялась в ее торопливости, а главное – в моем наслаждении.
