Этот самый Кинделан вертел в руках зажигалку прямо над колыбелью Гильермо, после того как “случайно” пролил на пеленки бензин для заправки. Берта была в ужасе, вообразив, что ее ребенок вот-вот сгорит заживо. Мэри Кейт следила за действиями мужа с полным равнодушием. Вот почему эта парочка заслуживала смерти – или чтобы им переломали ноги и хребет, чтобы они не могли больше ни ходить, ни сеять зло вокруг. Люди очень щепетильны, пока дело впрямую не касается их самих, и становятся безжалостными, если опасность нависает над ними и их детьми.
Такой реакция Берты была
Думаю, мы просто не можем смириться с мыслью, что нас кто‐то убьет, то есть выберет минуту и форму нашей смерти – вот против чего мы восстаем с дикой яростью: “Нет уж, прежде я убью тебя, по крайней мере попытаюсь убить”. Не бунтует лишь тот, кто уже прошел через суд и знает, что его ждет, то есть приговоренный к смертной казни, даже если приговор был вынесен накануне: Мария-Антуанетта, ее супруг, Анна Болейн и сотни тысяч других. Но разве и они, уже положив голову на плаху, не ждут до последнего мига помилования? Ждут, даже когда меч начал, описывая дугу, опускаться к плахе или кинжал уже рванул вниз. И возможно, продолжают ждать еще пару секунд – с отсеченной головой. “Любое действие – это шаг к плахе, к огню, к пасти моря, к нечетким буквам на камне…” – вспомнил я строки Элиота[21], которые сопровождают меня с того самого дня, как я познакомился с Тупрой и Блейкстоном.
– Для вас это не может создать никаких проблем, – ответил я Берте. – Я уже много лет как отошел от дел, и никто посторонний понятия не имеет о вашем существовании.
Она опять подняла глаза от глажки, теперь в руках она держала свою юбку, мне хорошо знакомую – не исключено, что как‐то раз я стягивал ее с Берты или задирал.
– Ты устал, пока был внутри, а теперь тебе надоело быть снаружи. Да, мне это понятно, ситуация знакомая и очень типичная для подростков. С твоими детьми сейчас происходит то же самое. А ты уверен, что снова не устанешь? И как ты представляешь себе остаток своей жизни? Будешь вечно стремиться туда, где тебя нет, а потом обратно? Что ж, тебе виднее, – прошептала она с равнодушием, больше похожим на презрение.
Такое презрение испытывают к человеку, когда считают его неисправимым, когда безропотно позволяют ему отправиться в путь, словно умывая руки и не предупредив, что поперек дороги стоит дерево, в которое он непременно врежется.
– Хорошо, про нынешнюю рутину и твою неудовлетворенность я все поняла, но, может, произошло что‐то еще? Если, конечно, мне дозволено задать такой вопрос. Если нет, обойдусь. Нельзя сказать, чтобы я умирала от любопытства.
Я мог ей кое‐что рассказать, а мог оставить вопрос без ответа. Но выбрал первое – наверное, из мальчишеского желания хотя бы немного заинтриговать Берту, или встряхнуть, или растопить ее безразличие. Конечно, я не имел права жаловаться на наши с ней нынешние отношения, вся вина за их необычность ложилась главным образом на меня, вернее на меня одного, и все же мне было трудно стерпеть такое равнодушие к моей судьбе. Она столько лет провела, не зная, жив я или мертв, и горячо надеясь, что все‐таки жив… И ее надежда сбылась. Зато теперь, как мне казалось, ей, наоборот, было все равно, буду я ходить по этой земле или исчезну с лица земли. То есть, вернувшись живым, я словно перестал для нее существовать. От призрака избавиться невозможно, поскольку с ним всегда все непонятно, а вот мужем – ненужным, сломленным, ушедшим в себя и мрачным – пренебречь проще.
– Здесь был Тупра. Он приехал в Мадрид. И попросил меня об услуге, которую способен оказать ему только я. Вернее, почти никто, кроме меня.
