Ни одна из нужных мне женщин не родилась в этом городе, все три приехали сюда сравнительно недавно, лет восемь-девять назад, достаточно молодыми, но не настолько, чтобы у каждой прежде не сложилась своя история. Некоторым людям не терпится проявить себя или испытать судьбу, и тогда нет ничего проще и доступнее, чем совершить преступление, что‐нибудь жуткое – это гораздо легче, чем помогать другим или сделать великие открытия, ведь для преступлений не надо ни учиться, ни так уж серьезно к ним готовиться, ни располагать деньгами – достаточно поддаться на уговоры новоявленных пророков, быть не робкого десятка и кипеть злобой. Весьма высокий процент подростков наделены крайне жестоким воображением, их почти столько же, сколько добрых и отзывчивых. К счастью, большинство из первой категории довольствуются исключительно воображаемыми разрушениями, взрывами или пулеметными очередями, и очень мало кто решается на реальные действия. Подростки опасны, но они и сами подвергаются опасности.
Три эти женщины не случайно вызвали подозрения: они явились сюда после 1987 года, после терактов в Барселоне и Сарагосе, и об их прошлом достоверно ничего не было известно. (Каждая кое‐что рассказала о себе тем, с кем сблизилась или подружилась, в том числе, естественно, и мужьям, но эти истории могли оказаться чистой выдумкой; в жизни любого человека существуют периоды, о которых он никогда не говорит и даже не упоминает, а значит, никому не придет в голову о них расспрашивать.)
Двух террористов, подложивших бомбу в “Гиперкоре”, задержали в сентябре того же года, всего три месяца спустя. Их судили, тогда как Санти Потроса, лидера группировки, и третьего участника арестовали во Франции только в октябре 1989‐го, то есть через двадцать восемь месяцев после теракта, который многие баски сочли поступком героическим. Каждого приговорили к восьми векам заключения. Стоит ли напоминать, что недавно четверо из них вышли на свободу, но тогда, в 1997‐м, они еще сидели в тюрьме, а когда твои сообщники остаются за решеткой, лучше всего исчезнуть и затаиться: годы, проведенные в заключении, сильно меняют людей, и тот, кто поначалу отказался выдать подельников, вдруг решает заговорить – от злобы, от скуки или желая получить некие поблажки. А может, дело было вовсе и не в страхе, может, эта женщина ужаснулась тому, что сделала, и попыталась найти убежище на новом месте – не слишком далеком, но и не слишком приметном, а потому редко попадающем в сводки новостей.
Конечно, в 1988 или 1989‐м еще трудно было созреть для раскаяния. Если оно и пришло, то много позже, поскольку для настоящих внутренних перемен требуются как время, так и опыт жизни в чистом городе на северо-западе страны, который каждому обитателю в конце концов указывает его место и не потерпит никакой распущенности или даже намека на беспорядок. Фанатики меняются очень медленно, настолько медленно, что перемены часто так и не успевают начаться или оказываются притворством – лишь способом обмануть не только других, но и себя самих. Бывает легче раскаяться в поступках, совершенных в состоянии аффекта или по личным причинам – когда они объясняются ненавистью, жадностью либо чувством мести, чем в тех, что связаны с верой или преданностью идее. В идеях и вере человек находит опору и оправдание, они дают право считать себя орудием чего‐то более важного, чем собственная жизнь и жизнь возможных жертв, которым выпала такая вот жестокая судьба – их требовалось уничтожить, поскольку они могли причинить вред идее или вере.
На самом деле фанатики – и тем более террористы – могли говорить себе то же самое, что сказал мне Тупра в день нашего знакомства: “Мы кто‐то, и мы никто, мы есть, и нас не существует, или мы существуем, но нас нет. Мы делаем, но не делаем, Невинсон, или мы не делаем того, что делаем, или то, что мы делаем, не делает никто. Все происходит само собой”. Звучит неплохо и весьма удобно. Тем не менее тут есть и очевидное лукавство, очевидная ловушка: это удобно нам и удобно всякому, кто присвоил себе право лишать жизни других людей, в том числе убийцам, действующим по личным мотивам, так называемым гражданским лицам, которые не руководствуются политическими, национальными или религиозными целями, не идут в бой за веру или идею, а совершают преступления, чтобы избавиться от соперника, поскорее получить наследство, наказать того, кто им навредил, или стереть с лица земли того, кто, как им кажется, мешает им дышать. Все они претендуют на управление историей и на право влиять на ее ход. Они нарушают мировой порядок исподтишка, из тайного укрытия, мешают событиям развиваться своим чередом и завершиться естественным образом. У таких типов редко удается что‐нибудь выведать, поскольку у них нет собственных планов. И тем не менее теперь Мачимбаррена – или как там его зовут – вычислил трех женщин, одной из которых суждено погибнуть: ей не повезет, если повезет мне.
