Инес Марсан наверняка комплексовала из‐за своего высокого, слишком высокого, роста: она была на голову выше большинства окружающих ее не только женщин, но и мужчин. И люди, как ей казалось, чувствовали себя униженными, глядя на нее при разговоре снизу вверх. (Наверняка кое‐кто попроще и вовсе называл ее “жирафихой” или “дылдой”.) Тем не менее высокий рост не заставил Инес отказаться от высоких каблуков, правда в меру высоких, но непременно тонких. Вероятно, она решила, что туфли на плоской подошве проблемы все равно не решили бы, зато могли выдать ее неуверенность в себе: лучше уж носить то же, что носят обычные женщины, а не подчеркивать свой недостаток не слишком эффективными на самом деле средствами. К тому же она, возможно, пришла к мысли – и не без основания, – что очень длинные ноги кое‐кто сочтет очень даже привлекательной особенностью ее фигуры, раз во всем остальном природа обошлась с ней не слишком благосклонно.
Кроме того, как известно, каблуки – волшебное изобретение, они делают ноги изящнее, по крайней мере так считали в 1997 году, то есть в прошлом веке, по которому некоторые из нас уже испытывают ностальгию, и в первую очередь те, кто именно тогда начал познавать мир.
Я бы не назвал лицо Инес совсем уж некрасивым, просто все и в нем тоже было слишком крупным: огромные глаза, огромный рот, нос если и не огромный, то никак уж не маленький (хорошо еще, что прямой, а не с горбинкой – видно, над ним поработали хирурги), немного вытянутый подбородок, хотя верхняя челюсть, к счастью, вперед не выступала, высокий лоб, черные, густые и пышные волосы, которые надо лбом начинались с очень четкого треугольника, обычно называемого вдовьим мысом. Иными словами, в Инес Марсан все было чрезмерным и, пожалуй, отпугивало многих мужчин, поскольку те редко желают иметь дело с женщинами, которые хоть в чем‐то их превосходят.
В ресторане “Ла Деманда”, где Центурион сразу же познакомился с Инес Марсан, его хозяйкой (будучи новым человеком в городе, он счел уместным ей представиться), их общение свелось к обмену улыбками, любезностями и парой вежливых фраз. Надо отметить, что Инес Марсан скользила между столиков с поразительной грацией, словно не касалась пола, а парила над ним. И перемещалась по залу почти бесшумно – слышался лишь стук ее каблуков, но очень мягкий, похожий скорее на легкое царапанье. Возможно, она еще в юности специально выучилась двигаться именно так. Слышался также легкий шелест ее платья – чаще всего они были шелковыми или атласными и подчеркнуто не соответствовали сезону; судя по всему, Инес сознательно выбрала для себя именно такой стиль одежды. Глаза у нее были красивого зеленоватого цвета, но и приятный оттенок не смягчал впечатления от их величины, но на самом деле внимание они привлекали к себе потому, что непомерно большими были и зрачки, и радужные оболочки, и белки, глаза занимали слишком много места на лице, а оно, в свою очередь, казалось слишком крупным по сравнению с целым – со всем ее бесконечным телом, на котором трудно было не задержать взгляда, так как оно вызывало смесь изумления, оторопи и робкого протеста или даже ступор. Инес – отчасти благодаря росту – казалась худой, однако, если приглядеться, ее фигура не была лишена приятных изгибов и округлостей, а так как платья она носила в меру обтягивающие, то они подчеркивали упругие и вполне соблазнительные груди (вырез всегда отвечал хорошему вкусу) и тугие ягодицы.
Тот, кто рискнет с ней переспать, возможно, останется доволен и пожелает непременно повторить интимную встречу, но беда в том, что немалой смелости потребует самый первый шаг, подумал Центурион, наблюдая, как Инес Марсан кружит по залу в роли доброй и приветливой великанши, которая хочет, чтобы ей простили ее размеры.
Кроме того, Центурион внимательно изучал Инес, подсматривая за ней в окна. Сам он почти полностью закрывал жалюзи, чтобы эта слежка не была заметна, оставляя лишь узкую щель, удобную для бинокля, или наблюдал за квартирой без него – в зависимости от обстоятельств. Я невольно чувствовал себя вторым Джеймсом Стюартом из “Окна во двор”[22], и такое подглядывание грозило превратиться в неодолимый соблазн на фоне унылой повседневности, поскольку кого угодно соблазнит возможность безнаказанно – как на сцене – наблюдать чужую жизнь. Разумеется, бывают и такие сцены, на которых ничего не происходит или происходит слишком мало, и тогда это вызывает скуку.
