Я почему‐то часто думал о них во множественном числе, хотя две не совершили ничего, требующего наказания, и были, возможно, вполне хорошими, нормальными, может даже прекрасными. Это можно считать одним из проклятий профессии, к которой я вернулся (как надеялся, лишь на время): тебя захлестывают домыслы, преследуют подозрения, и ты повсюду видишь зло – на любом лице и в любой фигуре, даже глядя на самых милых и невинных людей. А главное – область зла неудержимо расширяется, растет и наконец охватывает весь мир. Правда, сейчас эта область вроде бы свои границы для меня сузила. И стала вмещать в себя лишь трех женщин, пока я не вычислю единственную нужную или пока она сама со мной не расправится. Центурион повторял себе, что если она была способна убить детей, то без малейших колебаний убьет и его, взрослого человека, едва он совершит ошибку и чем‐то себя выдаст. Тот, кто выходит на охоту, порой забывает, что опасен не только он сам. Опасным может быть и зверь, на которого ведется охота.
Однако у Центуриона имелось одно преимущество: время невольно помогает расслабиться. Прожив эти годы без серьезных встрясок, та, кого он искал, могла поверить, будто никто ее не ищет, ничто ей не угрожает, и потеряла бдительность. Я сам, проведя несколько лет – уже не помню точно сколько – под именем Джеймса Роуленда в английской провинции, постепенно размагнитился. То есть испытал на себе этот предательский и неизбежный процесс: проходит день, проходит второй, потом еще один – все дни сливаются в общий поток, и ты перестаешь их считать. Ничего не случается, ничего необычного или тревожного, и каждый вечер, отправляясь в постель, ты чувствуешь себя чуть спокойней, чуть беззаботней и все меньше боишься следующего дня, у которого нет причины отличаться от минувшего. Да, ты знаешь: все может измениться, может появиться некто с приговором в руках и заданием привести его в исполнение. Знаешь, но от этого знания отмахиваешься, и надо буквально заставлять себя быть начеку и помнить о своем положении. Иными словами, ты мало-помалу ко всему приспосабливаешься и ночами спишь спокойно. Дни растягиваются в месяцы и годы, но никто, даже самый отчаянный параноик, не способен вечно сохранять полную боевую готовность.
Эта женщина, надо полагать, думала так же, как я в свое время: “На самом деле они не знают, кто я такой и что сделал. Не знают, что Томас Невинсон не умер, а притаился и живет унылой, тихой жизнью провинциального обывателя. А может, они давно позабыли обо мне, не видя больше повода для ненависти, в их глазах я стал безопасным, так что незачем швырять деньги на ветер или подвергать риску своего посланца ради убийства врага, оставшегося в прошлом. Даже если они узнают, что я жив, для них меня все равно что нет, поскольку я давно вышел из игры. И пусть я наслаждаюсь вольной жизнью и безнаказанно дышу земным воздухом, думать надо про сегодняшний день – и про завтрашний, а не про мрачный вчерашний, который все больше бледнеет и тускнеет, ведь даже самые страшные вещи стираются из хлипкой людской памяти – из мужской или женской, не важно, хотя женщины дольше помнят обиды. Но точно так же угасает в памяти и светлый вчерашний день – постепенно и неизбежно. У кого он был. Но у меня такие вряд ли случались”.
Как меня и предупредила Патриция, Мигелю Центуриону предстояло смотреть из своего огромного окна не только на мост и реку, когда он поселится в городе, который я для удобства стану условно называть Руаном – города с таким названием в Испании нет, но пусть у него появится имя, чтобы объединить под ним всех его обитателей.
На другом берегу реки, тоже на третьем этаже, находилась квартира Инес Марсан. Она была незамужней, или разведенной, или вдовой, во всяком случае, в отличие от двух других женщин, теперь жила без мужа и постоянного спутника. Селию Байо и Марию Виану (по крайней мере, под такими именами они когда‐то поселились в Руане) Центурион иногда мог слышать и видеть прямо из своей квартиры – благодаря микрофонам и скрытым камерам, установленным у них в гостиных. Но микрофоны и камеры вели запись тупо – независимо от того, были рядом люди или нет, так как испанская техника была тогда еще не слишком продвинутой. Пленки были рассчитаны на двенадцать часов работы, после чего следовало изучить записи и стереть неинтересное. Однако и такая техника была еще в новинку, по крайней мере в Испании, как, впрочем, и мобильный телефон, который вручила ему Нуикс, чтобы можно было в срочном случае быстро связаться с ней самой, Мачимбарреной или даже с Тупрой в Лондоне.
Инес Марсан он слышать не мог, так как установить камеру или хотя бы микрофон в ее квартире почему‐то оказалось невозможно. Центурион наблюдал за ней издали, со своего берега, обычно при помощи бинокля, хотя тот сужал обзор, к тому же у нее только окна маленькой гостиной и спальни выходили на реку, которую я буду называть здесь Лесмес. Но и на этих окнах иногда были опущены шторы или закрыты жалюзи. Инес Марсан была хозяйкой ресторана, и вскоре Центурион стал его постоянным клиентом.
