Инес была чрезмерно пылкой в постели и столь же холодной и пассивной сразу же потом, словно уже не помнила, что произошло совсем недавно, словно этого недавнего и вовсе никогда не было, а во всей атмосфере воцарялось ощущение чего‐то официального и стерильного. Хотя такое поведение вполне могло быть защитной тактикой, которая вырабатывается у людей, получивших в жизни горький урок, после чего они, не желая рисковать, с корнем вырывают любые ростки иллюзий, а если те все‐таки вновь начинают робко карабкаться вверх по крепостной стене, льют на них кипящее масло, не уставая корить себя: “Неужели ты такая идиотка, что до сих пор не усвоила: никому нельзя верить, ни от кого нельзя ждать ничего хорошего, неужели не убедилась, что все приходит и уходит в мгновение ока и люди сознательно или невольно врут, даже когда сами уверены, будто говорят чистую правду? То, что сегодня не вызывает сомнений, завтра их вызовет, а потом обернется дымом, растаявшим без следа в небе. То, что сегодня приводит в восторг, завтра обернется апатией. То, что сегодня звучит искренне, завтра превратится в талый снег и горькие сожаления. То, что сегодня приносит радость, завтра будет лишь «подошвами гор» и холодными извинениями за причиненные обиды. И тогда мы повторяем классика: «Конца нет жертвам, и они не впрок!» Но об этом следовало думать еще вначале. Иначе говоря, прежде чем сделать самый первый и самый трудный шаг”.
Инес Марсан не слишком досаждала Центуриону вопросами, а раз ее мало интересовала его жизнь, то она помалкивала также про свою, хотя на первых порах он и старался копнуть поглубже, но потом такие попытки прекратил – или почти прекратил. Как его успели предупредить, она вела себя более чем сдержанно, скорее, пожалуй, уклончиво, даже отвечая на самые обычные вопросы, которыми обмениваются два малознакомых человека, если между ними неожиданно быстро установились отношения, которые многие напрасно считают наивысшим воплощением близости.
Если воспользоваться словами Бодлера, Центурион услаждал свой взор ее “возросшим станом”, но отнюдь не “расцветшим духом” и не мысленными образами или воспоминаниями. Ее тело не стеснялось быть пылким, но не было ненасытным, или, пожалуй, в нем присутствовала некая благородная изысканность – без жеманства и робости, но и без желания доминировать или подчинять себе; оно было энергичным и одновременно деликатным, боялось причинить боль, и поэтому Инес иногда спрашивала: “Все нормально? Я не слишком наседаю? Скажи честно, прошу тебя”. Выражение “ужасные забавы” – это было не про нее, она предпочитала просто забавы. Однако ее душа, воображение и воспоминания изымались из этих забав и никак себя не проявляли, словно их и не было, или она от них отказалась или потеряла из виду на некоем далеком жизненном этапе.
И это действительно внушало подозрения. Наверное, она была из числа тех, кому заказано оглядываться назад и вспоминать, поскольку среди воспоминаний присутствовали одно или два совершенно невыносимых, с которыми можно справиться только одним способом – изгнать из памяти вместе со всеми прочими – хорошими и утешительными, плохими и самыми жуткими. Если тебе удается каждое утро просыпаться так, словно это первое утро в твоей жизни, как, вероятно, просыпаются дети в первые недели после появления на свет, когда они не знают, что происходит вокруг, зачем они тут, что делают и что за нежное и мягкое существо появляется рядом, в котором они видят и чувствуют по запаху лишь пищу; когда не знают, кто они и что из себя представляют, пока из бессознательного состояния весьма скоро их не вынесет ко всем скорбям, хотя на осмысление этих скорбей уйдут годы и годы, а кое‐кто и до самой могилы не догадается, как их можно назвать. Наверное, Инес Марсан просто окуналась в повседневные дела – хваталась за самые срочные и неотложные, чтобы жить сегодняшним днем и забыть о позавчерашнем. А ведь всегда вызывает подозрения человек, который запрещает себе оборачиваться назад – будь то с гордостью или с ужасом.
Короче, после трех или четырех встреч с этим “возросшим станом” Центурион так и не сумел выяснить, была Инес незамужней, разведенной или вдовой, как не знали этого и жители Руана, где она прожила довольно долго. А если кто и знал, то это выглядело бы фактом исключительным и загадочным. Когда Мигель словно между прочим и вроде как из вежливости задавал подобные вопросы, она отвечала очень коротко, и смысл ответа был примерно такой, но за точность не ручаюсь: “Неужели это так важно! Не будь слишком любопытным. Какое тебе дело до моей прошлой жизни? Ты туда не проникнешь и ничего там не изменишь, там тебе нет места. Ты существуешь только здесь и сейчас, а это, по определению, ничего не значит. Даже если собрать вместе много разных «сейчас», они тоже мало что будут значить, и каждое останется лишь одним-единственным «сейчас». Все же остальное, все эти «когда‐то»… Слишком скучно тратить на них время. А часто еще и горько. Ведь мало кто говорит о своем прошлом без привкуса горечи”.
