Согласно полученной информации, Инес Марсан имела сельские корни, она была дочерью то ли баска, то ли уроженца Риохи и женщины из Баллимины или Баллимони, Армы или Ферманы[25]; ее мать в молодости служила летом нянькой в Сан-Себастьяне, вышла там замуж и вместе с мужем перебралась в окрестности баскских Лекейтио или Девы, куда‐то туда. Других сведений про родителей Инес не имелось, поскольку раньше жизнь наших сограждан не контролировалась так строго, как сейчас: людям позволялось где‐то жить и чем‐то заниматься по своему усмотрению, а также переезжать с места на место, ни перед кем не отчитываясь. Про дочку сведений сохранилось и того меньше, словно она с ранней юности старалась оставаться в тени. Ее полное имя было Мария Магдалена Оруэ О’Ди, и, как принято в Испании, фамилия отца ставилась на первое место, а фамилия матери – на второе. В поселке и дома ее звали Магдаленой, Магдой или просто Маг. Именно Магда была членом ЭТА и ИРА, именно ее мне предстояло вывести на чистую воду. В голову сразу приходила мысль, что такой рост, как у Инес Марсан, скорее можно встретить у женщины с северной кровью (а не у чистой испанки, хотя всякое бывает, ведь и в Испании тоже всегда находили баскетболисток). К тому же Инес Марсан говорила по‐английски, Центурион слышал, как однажды вечером в ресторане она вполне свободно беседовала с иностранцами. Правда, в этом не было ничего особенного: в Руан с каждым годом приезжало все больше туристов, а “Ла Деманда” была рестораном с хорошей репутацией и претензией на изысканность. В тот раз Инес произнесла по‐английски всего несколько фраз, но ему показалось, что говорит она бегло, хотя и с заметным испанским акцентом. Однако акцент мог быть и нарочитым, хотя для билингва – как сам он хорошо знал – трудно не скатиться к той манере речи, к которой ты привык с раннего детства. Настолько трудно, что проще изобразить полное незнание языка, чем рисковать, показав против воли слишком безупречное – подозрительно безупречное – произношение.
Центурион был обязан обращать внимание на любую мелочь и не мог исключить из числа подозреваемых ни Инес Марсан, ни Селию Байо, ни Марию Виану. В человеческом плане они его нисколько не интересовали, но в то же время невозможно не проявить хотя бы минимальный интерес – пусть притворный или вызванный скукой – к тем, с кем ты вынужден общаться, за кем вынужден наблюдать и шпионить. Такое случалось со мной и в прошлом, в годы странствий, когда я мало о чем раздумывал и не задавался лишними вопросами: бывало, я мог вдруг почувствовать симпатию к убийце, будь то мужчина или женщина, хладнокровному и безжалостному, из тех, что готовы убивать других как скот, тем самым лишая их права на старость и медленное угасание. Из тех, что убыстряют ход времени, лишая его права на милосердие, которое присуще времени изначально и к которому оно по природе своей склонно; они торопят его, ломают и гонят вперед – как это случилось в “Гиперкоре” или в доме-казарме.
Мало кто всегда и во всех ситуациях способен быть жестоким. Убийца иногда становится ласковым и веселым, смеется, поет, играет на каком‐нибудь инструменте, улыбается, хлопает приятелей по плечу и обнимает, часто умеет нравиться людям, умеет утешить их и подбодрить, помогая обрести надежду и увидеть далекую цель, которая разнообразит наше существование, делает его полноценным и придает жизни смысл и стимул. “Источником величайших наших жизненных сложностей является то обстоятельство, что чувства чистые, незамутненные нам, по сути своей, незнакомы. В злейшем из наших врагов мы всегда найдем и чем восхититься, и к чему придраться – в человеке самом близком. Смешение настроений и чувств именно и старит нас в конце концов, перепахивая наши лбы морщинами и оставляя, углубляя из года в год «вороньи лапки» в уголках глаз” – так написал один ирландец более века тому назад, поэт Йейтс. И добавил: “Мы никогда не испытываем ненависть без помех или любовь без примеси чего‐то другого, и нас вечно одолевают некие «да» и «нет», а наши ноги вязнут в унылой сети «возможно» и «наверное»”[26]. Отлично сознавая это, Центурион видел зло повсюду. Как видел его и в себе самом, и в цели своего пребывания в Руане.
– Я сказал “поужинать”, но это может быть обед, завтрак, прогулка или кинотеатр, бар или аперитив, что тебя больше устроит. Ничего, что я перешел на “ты”, можно? На нашем языке долго держаться за “вы” как‐то утомительно. – Он нарочно сказал “на нашем языке”, хотя допускал, что Инес Марсан в душе не считала испанский однозначно своим.
– Разумеется, я не против, Мигель. Ты ведь Мигель? А я Инес.
– Это мне уже известно, Инес.
