Зато Инес Марсан охотно рассказывала, что жила в разных местах – в Овьедо, Саламанке и Мадриде, где она родилась, но по чистой случайности; в молодости провела год в Лондоне, потом, тоже случайно, осела в Руане, была довольна своим рестораном, чувствовала себя здесь, если не считать холодного климата, очень хорошо и ничего не хотела менять. Создавалось впечатление, будто ее целью было обеспечить себе сносное существование, основанное лишь на повторении каждодневной рутины, и не более того. Обычно человек, уверенный, что судьба его предрешена еще в колыбели, не видит перед собой будущего и ни к чему не стремится, как и человек с очень суровым прошлым, то есть настолько суровым, что оно уже до конца жизни не отпустит его. Такие люди, как правило, считают, что до срока исчерпали долю назначенных им судьбой невзгод, или метаний, или притирок – и теперь следует сидеть тихо и не навлекать на себя новых бед и травм какими‐то поступками либо выдумками.
Что мне хорошо известно, поскольку таков был и мой случай, то есть случай Томаса Невинсона, который вот уже не одно десятилетие постоянно чего‐то ждет и на что‐то рассчитывает, как это видно из нынешнего повествования. Вот почему в 1997 году я согласился выслушать Тупру, Мачимбаррену и Патрицию Перес Нуикс и, прервав ожидание, поехал в город Руан и занялся тремя женщинами, вынашивая в душе недобрые намерения, хотя, не исключено, что они были как раз добрыми. Мы всегда убеждаем себя, будто наши цели справедливы, пока они остаются лишь целями. Но только когда цель достигнута, можно по‐настоящему ее оценить – и порой на нас опрокидывается раскаяние. Я был уверен, что женщина, которую я выслеживал, испытывала то же самое, если столько времени скрывалась, изменила свою жизнь и не повторяла прежних преступлений. Правда, никакой уверенности у меня быть не могло, но мысль эта не отпускала. И я уговаривал себя: “Надо ее разоблачить, надо довести дело до конца, только это будет считаться единственной гарантией, что она больше никогда ничего страшного не совершит”.
В любом случае Инес Марсан так и не рассказала ему ни про своих родителей, ни про свою семью, ни про свои корни, и вообще мало что о себе сообщила. Но если она действительно была Магдаленой Оруэ О’Ди, настойчивые расспросы могли спугнуть ее. (Вероятно, в Северной Ирландии она звалась Мэгги, или Мэдди, или Молли О’Ди.) И Центурион решил выждать, зная, что рано или поздно люди непременно начинают говорить, так как не способны вечно молчать и таиться, – им хочется хоть немного покрасоваться, поинтересничать, вызвать сочувствие, ужас или восхищение, жалость или испуг, обращенные в будущее или в прошлое. Да, людям свойственно болтать лишнее и часто против собственной воли, даже если они решили крепко держать рот на замке.
Центурион дождался четвертого свидания, чтобы предложить ей дорожку кокаина. У него еще оставалось кое‐что от купленного у Командора, с которым он встречался раз в неделю на вокзале и мягко, без особого нажима пытался что‐нибудь выведать, но так, чтобы гонец не выдал его Инес Марсан. Центурион не употреблял кокаин в одиночку – разве что в редких случаях, – поэтому у него образовался некий запас. Однако большую часть он спускал в унитаз сразу после покупки – такие расходы были оправданны, поскольку от наркокурьера он рассчитывал услышать кое‐что любопытное, а вот держать лишние порции дома полагал опасным – это могло обернуться проблемами в школе или с местной полицией из‐за какой‐нибудь мелкой оплошности и в случае проведения у него внезапного обыска. Инес Марсан приняла предложение с большим удовольствием, но повторить отказалась и вела себя сдержанно.
На Руан часто падает туман – или, наоборот, поднимается с реки, не знаю, во всяком случае, он повисает над водой и сливается с ней, или укрывает ее, или сам почти становится водой, и тогда фигуры на мосту видны плохо – трудно определить, идут люди на юг или на север, удаляются или приближаются, где у них лицо, а где затылок. Сглаживается все, что делает нас непохожим друг на друга. Пешеходы двигаются, как при замедленной съемке, – походка становится степенной и парящей, словно у призраков, даже у тех, кто спешит, но одновременно и такой, как при ускоренной съемке, потому что фигуры на миг возникают и тотчас исчезают в тумане, который иногда таинственным образом – будто по сговору – сопровождается громким звоном местных колоколов, призывающих к мессе или к чему‐то еще в местные церкви – Святого Бернабе, Святой Каталины, Святой Агеды, Святого Эдмундо, Святого Иоанна у Латинских врат, Святого Бартоломе, Святой Троицы или в собор Святого Томаса Кентерберийского, храм Усекновения главы Иоанна Предтечи, а также в монастырь и кафедральный собор.
