Эмка была узнаваемая.
Тихомиров нарочно показывал им заранее почти весь штабной автопарк.
То, что ситуация на море становится с каждым месяцем сложнее, с весны 1943 года почувствовали все моряки, вплоть до штаба кригсмарине. Самым показательным оказался рейд советской «малютки» [26] , которой удалось прокрасться в саму Якорную бухту, где собралось шесть шнельботов, два сторожевых катера и морской буксир. Он-то и принял на себя торпедный удар, хотя это был не героизм и не самопожертвование, а обычная на войне случайность. «Малютка» выпустила прямоидущую парогазовую торпеду с восьми кабельтов, но небольшое искривление горизонтального руля превратило прямую траекторию в плавную дугу, заканчивающуюся на буксире.
Вторую торпеду русские не выпустили, не успели: на сторожевиках заметили пенный след и, не дожидаясь команды, обрубили швартовы и рванулись к подлодке. На каждом из них было по шесть малых глубинных бомб; возможный путь отхода проутюжили как следует, но, похоже, подлодку так и не накрыли. А значит, возможны были повторения.
Решили поставить у входа в бухту минное поле; но не исключено, что это действо засекла русская разведка, потому что на этих минах так никто и не подорвался.
Впрочем, подводные гости базу «Иван-Баба» больше не посещали [27] .
Нагрузка на моряков всё возрастала – значительная часть боевого обеспечения германской армии, прорывающейся сквозь Северный Кавказ, производилась морем. Но навигацию, поначалу доступную транспортным судам и баржам с небольшим эскортом, из-за противодействия ЧФ вскоре пришлось превратить в отправку полноценно защищённых транспортных караванов; и шнельботы, самые боеспособные и подходящие для сопровождения, уже просто не справлялись, даже в ущерб своим ночным «поискам».– Ну вот! Что я вам говорил? – с неоправданным, с точки зрения гауптштурмфюрера Бреннера, оптимизмом, воскликнул капитан-лейтенант Нойман, торопливо проглядев бумаги, принесённые из шифровального отдела. – Ваш агент «Еретик» сообщает об обнаружении «кузена» на Кавказском берегу! – потряс командир айнзатцкоманды весьма скромной папкой.
– Это действительно интересно, – проворчал Карл-Йозеф.
Отсутствие чрезмерного оптимизма в его реплике было связано с тем, что разведчик подумал о своём: «Зачем, интересно, русским понадобилось ставить нас в известность о том, где отыскался братец?»
– А ваш? – спросил он вслух. – Ваш человек в штабе подтверждает эту информацию?
Нойман пригладил ладонью непослушную встопорщенную седину надо лбом, покосился на коллегу из «сухопутного» абвера и решился:
– Не напрямую, конечно. Им категорически запрещено сообщаться. Но в городе у него есть люди из грузинской оппозиции, вот через них.
– «Тамара?» – уточнил гауптштурмфюрер, разглядывая в окно затейливый каменный орнамент на уцелевшей стене гимназии, руины которой громоздились внизу, между провалами красно-ржавых крыш.
– Прекрасная «девушка», – хмыкнул капитан-лейтенант, – эта «Тамара».
– Только молодая и глупая, – мрачно буркнул Карл-Йозеф. – И пока далеко не царица. Кстати, о девушках, – он отошёл от окна. – Этот русский предатель, комиссар «Den Grasigen». Злаковый, как его…
– Овсянников? – слегка удивился капитан-лейтенант морской разведки и переспросил ревниво: – А что это вы о нём вспомнили? Да ещё «кстати, о девушках»?
Но гауптштурмфюрер будто бы его не услышал.
– Он указал точное место проведения последних испытаний интересующей вас торпеды?
