— Да, может быть. Не знаю. — Я поворачиваюсь к нему лицом. — Когда я зверь, все по-другому. Я сам другой. — Я говорю это так тихо, что даже не знаю, слышит он меня или нет.
— Не бойся своего Дара, Натан.
— А я и не боюсь, больше не боюсь. Просто, когда я превращаюсь, когда я зверь, все меняется. Я наблюдаю за ним, и в то же время я сам — часть его, чувствую то же, что и он. И знаешь, Габриэль, это так приятно, — раствориться в нем, быть им, стать полностью, совершенно диким. Я не хочу становиться зверем, Габриэль, но, когда я — это он, ничего нет лучше. Это самое лучшее, самое дикое и самое прекрасное чувство на земле. Я всегда думал, что Дар отражает что-то главное в человеке, и теперь мне кажется, что мой Дар отражает мои желания, а я хочу только одного — быть полностью свободным и диким. Без всякого контроля.
— Тебе понравилось?
— Это плохо?
— Плохо или хорошо тут ни при чем, Натан.
Не знаю, можно ли так говорить, но мне хочется сказать это ему, и я говорю:
— Это здорово.
Он подходит ко мне ближе и говорит:
— Люблю, когда ты честен со мной. Я не встречал второго человека, так тесно связанного со своим внутренним, глубинным «я», как ты со своим.
И я знаю, что он опять хочет меня поцеловать, и упираюсь ладонью ему в грудь, чтобы его остановить.
Но тут я смотрю на него, ему в лицо, в глаза, вижу золото, переливающееся в них, и удивляюсь, почему я так сопротивляюсь этому. Мне вдруг становится любопытно. Просто коснуться его, и то уже что-то. Приятно. Здорово. Я сам не знаю, что я хочу сделать, знаю только, что перестану, если мне будет неприятно.
Моя ладонь скользит по его плечу, потом по шее. Я чуть-чуть наклоняю голову вбок и подаюсь к нему, он стоит не шелохнувшись. Так тихо стоит. Моя ладонь на его шее, запуталась в волосах. Я смотрю ему не в глаза, а на губы, и тихо, как только могу, шепчу:
— Габриэль.
Я так близко к нему, что почти касаюсь его рта своими губами, потом я наклоняюсь, и наши губы соприкасаются, а я снова шепчу его имя. Это почти как поцелуй, и все же не совсем поцелуй. И вдруг я отталкиваю его. Отталкиваю так сильно, что он отлетает к стене. И я, пятясь, отхожу от него и так, спиной вперед, выхожу из ванной.
Я должен быть рядом с Анной-Лизой. Я не понимаю, что со мной.
С тех пор как Меркури разбудила Анну-Лизу поцелуем, как будто прошла целая жизнь. Я сижу около нее уже часа три-четыре, и я рад, что она еще спит. Можно просто сидеть рядом с ней на стуле, и, откинув голову, смотреть через полуопущенные веки на нее, на ее чистую красоту, и, думая о ней, не думать ни о чем больше.
Стук в дверь, я не успеваю ответить, входит Ван. Я вижу, что она исцелилась хорошо и быстро, но шрам на одной стороне лица все же остался.
— Несбит сказал, ты здесь. Что нового? — спрашивает она.
— Ничего. Меркури говорила, что она только начала процесс; она сказала, пройдут часы, прежде чем начнется новая стадия. А какая, я понятия не имею. Не знаю даже, надо мне что-нибудь делать или нет.
Ван садится на стул по другую сторону кровати. На ней новый, чистый костюм, и она безупречна, как всегда. Даже волосы выглядят неплохо, хотя над ее правым ухом выжжен целый клок, и это заметно.
Она закуривает сигарету и говорит:
— Подождем — увидим. Полагаю, следующая стадия наступит, когда Анна-Лиза начнет просыпаться.
Я закрываю глаза и задремываю. Мои мысли о Габриэле. Мне хотелось поцеловать его, хотелось узнать, как это будет. Мне понравилось. Но целовать все же лучше Анну-Лизу. А Габриэль мой друг, хотя я все, наверное, испортил, но надеюсь, что нет, ведь он поймет меня, как никто другой. Хотя что тут понимать, я и сам не знаю.
Я открываю глаза и сажусь прямо. Без всякой задней мысли спрашиваю Ван:
— Как, по-твоему, я должен что-то сделать?
— Чтобы разбудить Анну-Лизу?
— Да.
Ван склоняет голову немного влево и выпрямляется на стуле.
— Например, что..?
— Не знаю. В старых сказках принц всегда будит принцессу поцелуем. Меркури поцеловала ее, может, и мне надо сделать то же.
— Просто не верю, что ты еще не пробовал, — отвечает Ван. — Хотя два поцелуя для Меркури, пожалуй, многовато. — Она смотрит на Анну-Лизу. — С другой стороны, приходится признать, что с ней ничего сейчас не происходит.
Я встаю, подхожу к Анне-Лизе, наклоняюсь к ней и целую ее в губы. Они холодные. Я пробую еще, крепче. Касаюсь ее щеки: холодная. Ищу пульс у нее на шее — его нет.
Я снова сажусь и продолжаю смотреть на Анну-Лизу.
— Значит, надо что-то другое.
Ван затягивается сигаретой и говорит:
— Ты ничего не замечаешь в этом шкафу с ящиками позади тебя?
Я оборачиваюсь посмотреть. Высокий дубовый шкаф с восемью ящиками. Вся мебель в комнате — платяной шкаф, кровать, сундук и стулья — из того же дерева.
— Я уже час на него смотрю, и он начинает меня потихоньку раздражать. Почему, к примеру, здесь везде ключи, и у каждого ящика этого шкафа тоже свой ключ, кроме верхнего?
