И тут я снова чувствую его — слабый, но ровный, ее пульс.
Пульс нарастает, но не стремительно. Или я просто успокаиваю себя? Глаза Анны-Лизы не открываются.
— Анна-Лиза. Это Натан. Я здесь. Ты просыпаешься. Я рядом. Не торопись. Дыши медленно. Медленно.
Пульс выравнивается, сердце бьется быстро, но уже не так устрашающе быстро, как раньше, и она потеплела. Я беру ее руку — она такая худая, такая костлявая, что я даже пугаюсь.
— Анна-Лиза. Я здесь. Ты просыпаешься. Я с тобой.
Ее веки снова вздрагивают и поднимаются. Она смотрит перед собой, но меня по-прежнему не видит. И глаза у нее какие-то не такие; они мертвые. В них нет танцующих серебряных искорок. И я тут же чувствую, как снова начинает ускоряться ритм ее сердца, как оно бьется быстрее, быстрее… и быстрее. О, нет. Ее глаза по-прежнему открыты, а сердце бьется так тяжело и быстро, что, кажется, вот-вот выскочит из груди, и тогда…
— Нет. Нет. Анна-Лиза. Нет.
Я проверяю ее сердце, хотя сам знаю, что оно опять стоит.
Я не могу больше считать. Не могу. О, черт! О, черт! Что же делать, массаж сердца, что ли? Тогда надо положить ее на твердое. Я просовываю под нее руки, поднимаю — она легкая, слишком легкая. Я осторожно опускаю ее на пол, но что делать дальше, не знаю.
Я кладу обе руки ей на грудь и давлю раз, другой, снова и снова. Есть какая-то песня, под которую это делают; смутно помню, Арран мне рассказывал. Она быстрая. Вот все, что я помню. Я давлю ей на грудь, массирую ей сердце, пытаюсь заставить его биться снова. Но как это делается по-настоящему, я не знаю. Не знаю даже, правильно я делаю или нет, но остановиться уже не могу. Я должен продолжать.
— Натан. Что происходит?
Это Ван. Она стоит рядом со мной на коленях.
— Сердце все время останавливается. Она открыла глаза, но они были мертвые, и сердце опять остановилось.
— Ты все делаешь правильно.
— Кажется, я поломал ей ребра. Не знаю, с какой силой надо давить.
— Ты все делаешь хорошо. Ребра срастутся.
Ван щупает Анне-Лизе пульс на шее, притрагивается ко лбу, к щеке.
Передает мне сигарету.
— Один вдох прямо в рот каждую минуту, пока сигарета не кончится. Это укрепит ее сердце, хотя может ослабить твое.
Я затягиваюсь сигаретой и, когда выдыхаю дым Анне-Лизе в рот, чувствую головокружение. Снова затягиваюсь — ничего, все в порядке — но, когда выдыхаю, в голове у меня плывет так, словно я отдаю Анне-Лизе всю свою силу. Мои губы почти касаются ее губ. Я смотрю ей в глаза, но в них ничего не изменилось. Я снова затягиваюсь сигаретой и, когда выдыхаю дым Анне-Лизе в рот, касаюсь губами ее губ. Ее глаза не меняются. Снова затяжка, снова выдох, и, неуклюже скользя своими губами по ее губам, я взглядываю ей в глаза и вижу, что они ожили.
— Натан?
— Да, я здесь. — Я чувствую, как Ван касается моего плеча и шепчет: — Ну, я вас оставлю.
Анна-Лиза спрашивает:
— Это что, все по правде?
— Да. Мы оба здесь, по правде.
— Хорошо. — Больше похоже на выдох, чем на голос.
— Да, очень хорошо. Ты спала, заколдованная.
— Мне холодно.
— Сейчас я тебя согрею. Ты долго спала.
Ее глаза не отрываются от моих; они пронзительно-синие, серебряные блестки в них движутся медленно; она говорит:
— Я так устала. — Но ее рука шарит, ищет мою, и я накрываю ее своей ладонью. Стягиваю с кровати одеяло, накрываю ее, сам ложусь рядом, чтобы согреть ее своим теплом, и говорю, не переставая. Все время одно и то же: я здесь, с ней все будет хорошо, просто она долго спала, не надо торопиться.
Она проспала несколько месяцев, но сон лишь истощил ее. Она исхудала; кости выпирают из-под кожи, лицо осунулось — теперь, когда она не спит, это особенно заметно. Теперь она выглядит еще более хрупкой и слабой, чем во сне.
Мы лежим рядом, я прижимаю ее к себе, чтобы согреть.
Она спрашивает:
— Ты курил?
— Да. Мы вместе курили. Одну сигарету: не табак, что-то другое.
Она не отвечает. Я думаю, что она уснула, как вдруг слышу:
— Натан?
— Да?
— Спасибо.
И она засыпает.
Анна-Лиза в моих объятиях, спит. Мы лежим так уже несколько часов, и это хорошо. Ради этого я боролся, этого я ждал. Но и сейчас не все так хорошо, как хотелось бы. Анна-Лиза до ужаса худа и слаба.
Стук в дверь. Я не хочу двигаться, чтобы не будить Анну-Лизу. Она лежит, уткнувшись лицом мне в грудь, лоб у нее теплый. Мне жарко, с меня течет пот.
Дверь распахивается, и я ощущаю ледяное дуновение. Это не Меркури.
— Как она? — Голос Габриэля звучит почти вежливо. Он стоит у входа в спальню. Вид у него взбешенный.
— Спит. Она слабая. Очень слабая. Думаю, ей надо есть. И пить, наверное, тоже. — Я пытаюсь говорить спокойно, как будто речь идет о какой-то медицинской проблеме, а не о девушке, которую я держу в своих объятиях.
Пауза. Долгая пауза.
Потом он уходит со словами:
— Скажу Несбиту.
Мне хочется сказать ему спасибо, но я знаю, что ему это не понравится, да и вообще, он уже ушел.
Анна-Лиза продолжает спать.
Скоро является Несбит с полной миской.
