Я опять оглядываюсь. Она права: все ящики с замками, и в каждом торчит крохотный ключ. Дверь в комнату тоже с замком и с ключом, как и все дверцы платяного шкафа. Я тяну верхний ящик на себя, но он не двигается. Все остальные открываются легко, но ни в одном из них ничего нет.
Ван гасит свою сигарету о ручку кресла и, вставая, говорит:
— Думаю, ты прав: тебе действительно придется кое-что сделать, чтобы разбудить Анну-Лизу, но поцелуи тут ни при чем; нужно что-то другое. На месте Меркури я положила бы это что-то в верхний ящик. — Ван пробует открыть его с помощью ключа от другого ящика. Не выходит. — Нужен правильный ключ.
— Меркури не пользовалась ключами, — говорю я и торопливо выхожу из комнаты. Я знаю, что у Габриэля наверняка есть одна из ее булавок, но сейчас мне совсем не хочется видеть Габриэля. Лучше уж труп.
Дым в большом зале еще не развеялся. Я ищу, куда я бросил тело Меркури. Его нигде нет, зато у стены лежат один подле другого два скатанных гобелена. В свертке подлиннее тело Меркури, в том, что покороче — Перс.
Я вытаскиваю несоразмерно длинный сверток на середину комнаты, где просторнее, и разворачиваю его там. Даже это неприятно. Меркури окоченела и рывками переваливается со спины на живот и обратно, пока я не снимаю последний покров и не оказываюсь лицом к лицу с ее обезображенным трупом, который смотрит на меня широко открытыми глазами. Они по-прежнему черные, как при жизни, но без звезд и молний внутри. Я тщательно ощупываю ее волосы и вынимаю из них все булавки. Целых семнадцать штук! Одни с красными черепами, другие с черными, белыми, зелеными и даже стеклянными. Я не помню, какие для чего, хотя Роза мне объясняла, что одни открывают замки, другие — двери, а третьи убивают.
Я складываю булавки в карман. Осталось завернуть Меркури обратно. Я накидываю на нее край гобелена и наклоняюсь, чтобы просунуть под нее руки, и тут из ее пропитанного кровью платья что-то выскальзывает. Это оказывается серебряная цепочка с медальоном и сложной застежкой — одна ее часть въезжает в другую и защелкивается там. Медальон сидит внутри хитроумного переплетения золотых и серебряных проволочек. Он не открывается. Тогда я беру булавку с красным черепком и сую ее в замок.
Не знаю, что я ожидал там найти — редкое снадобье или дорогой бриллиант — но там оказывается крохотный портрет молодой девушки, очень похожей на Меркури. Но это не Меркури. Не настолько она тщеславна, чтобы везде носить свой собственный портрет. Значит, это ее сестра-близнец, Мерси, моя прабабка. Ее убил Маркус, а я убил вторую сестру. Черные Ведьмы, как известно, частенько убивают своих родственников, и, похоже, в этом отношении я пошел в них.
Я защелкиваю медальон и снова прячу его в складках серого платья.
Потом быстро закатываю тело в гобелен и отволакиваю его в угол.
Вернувшись к Ван, я показываю ей булавки.
— Те, что с красными черепами, открывают замки. — Я вставляю острие одной из них в замок, и тут же раздается тихий, но убедительный «клик». Ящик бесшумно скользит на своих полозьях, внутри него оказывается крохотный пурпурный пузырек.
Ван берет его и вынимает старую пробку. Осторожно нюхает и тут же резко отстраняется: ее глаза слезятся. Она говорит:
— Этим составом надо будить Анну-Лизу. Думаю, одной капли будет вполне достаточно.
— На губы?
— Романтично, но неэффективно. Лучше прямо в рот.
Я беру у нее снадобье, Ван приоткрывает Анне-Лизе рот, я наклоняю над ним пузырек. Его горлышко взбухает клейкой синей каплей, и я уже начинаю волноваться, не слишком ли это много, но тут капля отделяется от стекла и падает Анне-Лизе в рот.
Моя ладонь лежит на ее шее, я жду толчка ее крови. Проходит минута, пульса нет. Я все не отпускаю, проходит еще минута, и тут я что-то чувствую — еле заметный удар.
— Она просыпается, — говорю я.
Ван тоже щупает Анне-Лизе горло.
— Да, но сердце у нее слабое. Пойду посмотрю, что тут можно сделать. — И она выходит из комнаты.
Это не хорошо. Совсем не хорошо. Сердце Анны-Лизы бьется слишком часто. Удары становятся все сильнее, но они неправильные, не регулярные. Моя ладонь по-прежнему на ее горле, я меряю ей пульс, который все учащается и учащается — и вдруг обрываются, и я ничего не чувствую, совсем. Сердце остановилось. Уже во второй раз. В прошлый раз на десятой секунде оно пошло само. Я начинаю считать:
Пять
И шесть
И семь
И восемь
Ну, давай же, давай
И десять
И одиннадцать
О, черт, о, черт!
И вдруг удар, слабый, как в самом начале, потом еще, и еще, с каждым разом все сильнее и сильнее. Это похоже на закономерность. Вот черт! Если такова закономерность, значит, это будет происходить снова и снова.
Моя ладонь все еще на ее шее. Ван не возвращалась, и я не знаю…
Ее веки, задрожав, поднимаются.
— Анна-Лиза? Ты меня слышишь?
Она смотрит на меня, но не видит.
А ее сердце бьется все быстрее и быстрее, сильнее, мощнее, слишком быстро.
И снова останавливается.
— Анна-Лиза. Анна-Лиза.
И четыре
И пять
И шесть
И семь
И восемь
И девять
Пожалуйста, дыши, пожалуйста
Пожалуйста
Пожалуйста…
Ее глаза закрываются.
О, нет, о, нет!
