— Суп. С щепоткой укрепляющего от Ван. — Он ставит миску. — Габриэль почему-то в паршивом настроении. Понять не могу, с чего бы это; в конце концов, девушку-то мы спасли.
Я спрашиваю:
— Сколько времени?
— Не имею понятия. А что?
— Наверняка уже стемнело, но мне почему-то не хочется на улицу.
— А, ты вот о чем. Да, уже ночь. Ван говорит, это Меркури наложила на бункер специальное заклятие. Ну, чтобы в нем можно было жить. Впечатляющие способности. Ван так не умеет.
Теперь я вспомнил. Такое же заклятие было у Меркури в том коттедже, в Швейцарии.
Когда Несбит уходит, я как можно нежнее бужу Анну-Лизу. Она открывает глаза и говорит:
— Голова кружится. И вообще так странно.
— Ты несколько месяцев провела под действием заклятия. — Я не говорю ей о том, как оно на нее подействовало, это и так очевидно.
— Месяцев?
— Два месяца.
— Вау, вот это я выспалась. — Она с трудом садится и озирается. — Где мы?
— У Меркури дома, в Норвегии.
— А где сама Меркури?
— Умерла.
Анна-Лиза размышляет секунду, потом говорит:
— Значит, здесь нам ничего не грозит?
— Не больше, чем в любом другом месте. — Я беру миску с супом. — Тебе надо поесть.
— Как ты меня нашел? И почему умерла Меркури? Расскажи мне, все что случилось, пока я спала.
— Расскажу, если будешь есть.
— Буду. Я голодная.
Я кормлю ее супом. Она ест крохотными глотками, но под конец моего рассказа миска все же пустеет: я рассказал ей все, даже про свой Дар, и про то, как я убивал Охотниц, и про Пайлот. Она задает вопросы, но не часто. В основном молчит, слушает. Спрашивает про альянс, говорит, что это отличная идея. А еще она спрашивает меня про Дар, и я пытаюсь объяснить, но это трудно, и тогда я просто говорю ей, что превращаюсь. Она говорит, что убивать Охотниц, чтобы спасти себе жизнь, — это объяснимо, но про Пайлот она молчит, только замечает:
— Я бы умерла, если бы не ты.
Вот я и рассказал ей все. Хотя, конечно, не все.
Я не рассказал ей о том, что одним из убитых мной Охотников был ее брат и что я вырвал ему горло. Как не говорил и о том, что пил его кровь. Я вообще ничего не говорил ей о крови. И о том, что, превращаясь, я имею обыкновение поедать разную мелкую живность, вроде оленей, лисиц и крыс.
А еще я промолчал о том, что мне нравится быть зверем.
Просто я знаю, что сейчас не время. Анна-Лиза едва пришла в себя. Ей и теперь еще плохо, а мне так хочется насладиться тем, что я с ней рядом.
Анна-Лиза смотрит на меня и говорит:
— Что-то не так.
Я качаю головой:
— Ничего. Просто я тревожусь за тебя. Твое сердце все время останавливалось.
— Вообще-то мне уже лучше. Посмотрим, смогу ли я пройтись.
Первым встаю я, а потом Анна-Лиза спускает ноги с кровати, встает и стоит, качаясь.
— У-ух! Голова опять закружилась. — Я обнимаю ее, она прижимается ко мне. — Но когда ты рядом, то ничего.
Она стоит, прислонившись ко мне, я держу ее. Она хрупкая, точно стеклянная. Я стараюсь прижимать ее к себе не слишком крепко и вспоминаю про ребра.
— Как твои ребра, болят? — спрашиваю я.
Она качает головой.
— Почти нет. — Но все-таки морщится, когда я прикасаюсь к ее груди. — Зато я живая. Я проснулась. — Она улыбается мне. — И могу исцеляться. Я чувствую.
Она прижимает ладонь к моей щеке.
— Ты спас меня, Натан. Ты разыскал меня, ты рискнул для меня всем. Ты мой принц. Мой рыцарь.
— Я не принц.
Она поднимает ко мне лицо и целует меня в губы.
— Кто бы ты ни был, спасибо тебе. — Потом отстраняется и говорит: — У тебя усталый вид.
— Спасение людей от злых ведьм — утомительное занятие, как я выяснил.
— Тебе надо отдохнуть. — Она оборачивается. — О, гляди-ка! Кровать! Как кстати. — И она тянет меня к ней со словами: — Пойдем со мной в постельку.
Я не сопротивляюсь; она подводит меня к кровати и ложится сама, а я устраиваюсь с ней рядом. От нее так хорошо пахнет. Даже после долгого сна она пахнет чистотой, пахнет собой.
Она обнимает меня. Я чувствую, как она целует меня в лоб, и закрываю глаза. Так хорошо лежать с ней рядом — тепло, и пахнет приятно, и я обещаю себе, что утром расскажу ей о Киеране.
Она повторяет:
— Ты мой принц, мой герой. Никто во всем свете не сделал бы для меня того, что сделал ты. Никто, даже мои родные. Точнее говоря, особенно мои родные. А ты, тот, про кого мне все твердили, что ты — зло, взял и рискнул для меня своей жизнью.
Она целует меня в губы, целует нервно и немного неуклюже для Анны-Лизы. Я отвечаю на ее поцелуй, притягивая ее к себе, а потом она плачет. И я понимаю, что это слезы восторга, радости жить, и вытираю их. А она смотрит на меня искрящимися глазами. Ее щека такая мягкая под моими пальцами и губами, и я целую ее лицо, шею, горло. Она тоже целует меня, так же, в лицо. А потом мы лежим, прижавшись, моя голова у ее груди, и я слушаю ее сердце и думаю, что она жива из-за меня, и что ее сердце бьется из-за меня, и что это наверняка хорошо, должно быть хорошо.
