Я знаю, что он имеет в виду — то, что произошло между нами и что я чувствовал.
— Ты мой друг, Габриэль.
— Ты ко всем своим друзьям так относишься? — Он спрашивает это без жесткости, не так, как раньше. Ему и вправду надо знать.
— Только к тебе.
— Ты знаешь, что, если мы вступим в альянс, нам еще повезет, если у нас будет хотя бы вот это. — Он кивает на могилы. — Если нас поймают, то разорвут на мелкие кусочки, а что сделают с кусочками, я даже не знаю. — Он втыкает лопату в землю. — Я очень надеюсь, что могила у меня будет. Вот у моей сестры ее нет — в смысле, могилы.
Я киваю.
— Когда меня держали в клетке, я все время знал, что меня могут убить в любой момент, в особенности если поймают моего отца. И все время думал, что рядом с клеткой они меня и закопают. Но мысли о могиле, плакальщиках и о прочем в таком роде мне даже в голову не приходили. А теперь, если меня поймают и будут пытать, и… ну, в общем, если так будет, если мне суждена такая смерть, значит, такая. Конечно, я не хочу так умирать, и я постараюсь сделать все, что смогу, чтобы этого не случилось, но, надо смотреть правде в глаза — в моей жизни никогда не будет гармонии и покоя. Я могу убежать хоть на край света, Габриэль, но они все равно найдут меня. И не важно, буду я в альянсе или нет. Ты же знаешь.
— Я мечтаю вести тихую жизнь где-нибудь у реки, но я знаю, что этого не будет, по крайней мере, пока живы Сол и Уолленд и на свете есть Охотники. Я всегда буду оглядываться через плечо, и рано или поздно Охотники выследят меня и схватят. Так что мне остается только воевать за альянс и надеяться, что, когда все будет кончено, я смогу жить так, как я хочу. Жить свободным, без преследователей, без клетки. Вот бы прожить так хоть один день. Не думать, что кто-то идет за мной по следу. Охотится на меня. Всего один день, для себя. Но за это придется повоевать.
— Это будет жестокая война, Натан.
— Меркури однажды сказала мне, что я рожден, чтобы убивать. Уверен, она и думать не думала, что я убью и ее. Зато я начинаю думать, что она была права. Для этого я создан. Поэтому я здесь.
Габриэль качает головой:
— Никто не рождается для того, чтобы убивать. И ты тоже.
— А ты? Что ты будешь делать?
— Если ты будешь драться, то я тоже.
— Если ты не веришь в это, Габриэль, то лучше не надо.
— Я не могу быть без тебя, Натан. Я хотел бросить тебя в этой могиле и уйти, но не смог. Стоит мне отойти от тебя хотя бы на десять шагов, как мне становится больно. Я дорожу каждой секундой рядом с тобой. Каждой секундой. Ты даже не знаешь как. — Он опускает глаза, потом снова смотрит мне в лицо. — Я всегда буду твоим другом. Я буду помогать тебе до последнего вздоха, и я останусь с тобой. Я люблю тебя, Натан. Люблю с нашей первой встречи, и с каждым днем все больше и больше.
Я не знаю, что сказать.
— Но это не значит, что я считаю, что ты всегда прав. Альянс интересуется тобой только с одной точки зрения — сколько народу ты сможешь укокошить. Много, я уверен. А что до девушки, которую ты якобы любишь и которая не знает о тебе самого главного, потому что ты боишься сказать ей правду, — думаю, ты правильно боишься, потому что она не поймет тебя; просто не сможет. И чем больше ты будешь убивать, тем чаще она будет видеть твою другую сторону… — Он пожимает плечами. — Думаю, дело кончится тем, что она просто начнет тебя бояться.
Я думаю, что он уже кончил, когда он вдруг добавляет:
— А я буду любить тебя всегда. Даже когда буду лежать вон там, засыпанный толстым слоем земли. — Он кивает на могилу. — Я всегда буду любить тебя. Вечно.
Габриэль уходит в бункер, а я остаюсь под дождем, жду, когда он смоет с меня грязь.
Мы все собрались в кухне, где тепло и сытно. Габриэль снова разговаривает со мной, и Анна-Лиза тоже рядом, хотя друг с другом они еще не говорили. Анна-Лиза впервые повстречала Габриэля в Женеве и еще тогда поняла, что не нравится ему. Я рассказал ей о его чувствах ко мне, и она удивилась, но сказала:
— Я думала, он ненавидит меня потому, что я Белая Ведьма. Но это, по крайней мере, что-то объясняет. — Я не стал говорить о том, что Габриэль ей не доверяет и считает, что она меня предаст.
В кухне есть плита, вроде той, что была у Селии в Шотландии, и я сижу к ней спиной, а мои ботинки стоят рядом, сушатся. От моей влажной одежды идет пар. Кухня нас удивляет. В ней нет ни холодильника, ни морозильной камеры, микроволновки, конечно, тоже нет, зато есть большой запас еды в кладовке. Всякие баночки, горшочки, консервы. Три свиных окорока, связки лука и чеснока, мешок картошки и целые головы сыра. Несбит нашел даже запас вина.
— Меркури и Перс похороним утром. Первым делом, — говорит Ван.
— А потом? Что ты собираешься делать? — спрашивает ее Габриэль.
Ван смотрит на меня и говорит:
— Через четыре дня в Базеле состоится встреча с предводителями Белых повстанцев. Я должна быть там. И хотела бы, чтобы ты сопровождал меня, Натан, если ты с нами.
— Я же сказал, что я с вами, значит, с вами. А ты еще говорила, что вернешь мне Фэйрборн.
