— Вот как? Что же, я ждала, что ты захочешь получить его как можно скорее. — Она вынимает из кармана портсигар и говорит: — Несбит, пожалуйста, отдай Фэйрборн Натану.
Несбит наклоняется к кожаному мешку у ног Ван и вынимает из него нож. Держит его в руках, разглядывает. Я знаю, что так просто он его не отдаст; кто-кто, но только не Несбит. Он поднимает голову, смотрит на меня, улыбается, но обращается к Габриэлю.
— Хочешь его, Габби?
Габриэль качает головой.
— Ну же. Возьми. Вытащи нож из его ножен и заколи меня.
Габриэль улыбается.
— Заманчивое предложение. — Он уже готов протянуть руку, но вдруг останавливается и смотрит на меня, почти озабоченно. — Ты уже испытал его?
Я киваю.
— Дважды. — Один раз на Джессике, другой — на себе, и оба раза нож был словно живой. Словно у него была своя душа. И жажда — резать все, что попадется на пути.
Несбит, ухмыляясь, все еще протягивает нож.
Я говорю:
— Пожалуйста, заколи его, Габриэль. Окажешь нам всем большую услугу.
Габриэль тянется к Фэйрборну. Его левая рука уже лежит на ножнах, правая — на рукоятке. Он тянет. Выглядит смешно, даже комично: Габриэль тянет сначала слегка, потом изо всех сил. Нож как будто прирос к ножнам.
— Что, не выходит? — спрашивает Несбит.
Габриэль смотрит на меня.
— Нет.
Тогда Несбит берет нож у него из рук и, кривляясь, тоже тянет его из ножен за рукоятку.
Ван говорит:
— Он сделан для тебя одного, Натан. Для твоей семьи. Он знает своих хозяев и будет резать только в твоих руках, в руках твоего отца, его отца и так далее. Это необычайно мощный предмет. В нем заложена магия распознавания владельца, и она работает уже более сотни лет — исключительный случай.
Несбит кидает нож мне.
— Так что от него никому нет проку, кроме тебя.
Я ловлю Фэйрборн, встаю с места, обхожу кругом стол и с легкостью вынимаю нож из ножен. И кончиком приподнимаю подбородок Несбита.
— А он и вправду хочет зарезать тебя, Несбит, — говорю я. И это не просто слова: нож действительно хочет резать; он, как живой, лежит у меня в руке. В нем есть темное начало, он прирожденный убийца. Ему нужна кровь.
Фэйрборн слишком серьезная вещь, чтобы баловаться им с Несбитом. Я смотрю на нож. У него черная рукоятка, лезвие тоже черное, странное — металл почти шершавый, без блеска, но острый как бритва. Он тяжелый. Я опускаю его в ножны из потертой черной кожи — Фэйрборн скрывается в них с неохотой. Тогда я снова вынимаю его, и он едва не прыгает мне в руку, но прятать его приходится чуть ли не силой, и я это чувствую. В последний раз позволяю ему выйти наружу, а потом с силой заталкиваю назад.
Я лежу рядом с Анной-Лизой, совсем как в моих старых фантазиях, только это лучше, теплее, и поту куда больше, чем я думал. Я не привык спать с кем-то; чувствую себя странно, тело местами затекло, потому что я боюсь разбудить ее, если пошевелюсь. Сейчас она лежит, свернувшись подле меня калачиком, но ночью мы с ней были переплетены руками и ногами, и это было здорово, и сейчас здорово тоже. Ничего плохого в этом нет.
Ночью, когда мы просыпались от жары, мы ласкали друг друга, и мне нравилось чувствовать, какая у нее гладкая и влажная от пота кожа. Мне кажется, ей тоже нравилось чувствовать меня таким, и тогда она увидела мои шрамы. Ощупала их. Спросила меня о них. Я рассказал ей о каждом. Их немало, и времени тоже ушло порядком. Вообще-то я не стесняюсь о них говорить. Еще я рассказал ей о моих татуировках и о том, что делал со мной Уолленд. Шрамы на моем запястье страшные, но это шрамы, и ничего больше. А вот татуировки постоянно напоминают мне о том, что такое Совет. Конечно, я и так это помню, но избавиться от татуировок не могу. Шрамы на спине тоже не такие, как на руке. На вид они самые страшные. Наверное, они и по сути страшнее остальных.
Она говорит:
— Тот день — самый худший в моей жизни. Он все изменил. Я и понятия не имела, что задумал Киеран. Но когда он велел мне бежать домой, я побежала. Я хотела рассказать обо всем маме с папой, думала, они его остановят: не ради тебя, а ради самого Киерана, чтобы у него не было неприятностей.
