— Но папа даже слушать не стал. Он считал, что Киеран все делает правильно. А мама только поддакивала ему, как всегда. Папа сказал, что меня предупреждали — не встречаться с тобой, не говорить с тобой. Они сказали, что Киеран защищает меня, что он поступает так, как положено хорошему брату. А еще папа сказал, что и он должен поступить как хороший отец и раз и навсегда объяснить мне, что ты — зло. Он сказал, что ты такой же, как все Черные, а может, и хуже, ведь ты сын Маркуса. Он говорил, что тебе нельзя доверять и что я — невинная молодая ведьма, которая, уж конечно, должна была показаться тебе соблазнительной. Он много всего наговорил тогда. И что тебе нельзя верить, и что ты вырастешь Черным, потому что натура у тебя, вне всякого сомнения, Черная, и… — Она запнулась. — И что твоя мать тоже была злом, может быть, даже хуже Маркуса, ведь она наверняка знала, что она делает, когда встречалась с ним, и это из-за нее погиб ее муж и родился ты. Она опозорила честное имя своей семьи, и меньше всего на свете ему, моему отцу, хотелось, чтобы я кончила, как она. И еще, что он меня любит, и хочет мне только добра, и потому запирает меня в моей комнате, из любви ко мне.
— Мне кажется, больше всего я ненавижу его за глупость, — добавляет она.
Я спрашиваю:
— Думаешь, твой отец правда тебя любит? В смысле… Он ведет себя так, как будто не любит тебя, но…
— Нет. Все это были только слова, он даже не пытался меня понять. Делал то, что было удобно ему самому. Он сказал, что я буду сидеть под замком до тех пор, пока не пойму, как я ошибалась, обманывая свою семью, встречаясь с тобой. Мне не давали ни еды, ни воды. Приходила мама и говорила то же, что отец. — Глаза Анны-Лизы наполнились слезами.
— Только Коннор мне помогал. С ним я всегда могла говорить по-человечески. Он совсем не такой, как Киеран. Отец даже разрешил ему входить в мою комнату, надеясь, что Коннор меня уговорит. Ведь мы с Коннором всегда договаривались. Он бывает таким нежным, только Киеран и Лайам все время шпыняют его, и он во всем подражает им, хочет угодить папе.
Я вспоминаю, что Коннор был слабейшим из двух братьев и что я бил его в школе.
Анна-Лиза продолжает:
— Мы долго говорили с Коннором, и он предложил мне сделать вид, будто я раскаиваюсь. Сказал, что если я не соглашусь, то никогда больше не выйду из дома. Он сказал: «Скажи им, что просишь у них прощения, а сама беги. Жалко, мне смелости не хватает, а то бы я тоже сбежал. Ну, может быть, после Дарения». Я поняла, что он прав. Отец мог бы держать меня под замком хоть всю жизнь, если бы понадобилось, и я притворилась, будто раскаиваюсь. Сказала им, что они правы, а я вела себя глупо, позволила тебе обмануть меня. Обещала, что буду вести себя хорошо. Мне пришлось попросить прощения у отца, у матери и у всех моих братьев по очереди. Они сказали, что никогда больше не выпустят меня из дома одну, без провожатых. Так я, в конце концов, и сбежала, когда меня сторожил Коннор. Он дал мне уйти. Я говорила ему, чтобы он уходил со мной, но он побоялся.
Так что, похоже, мне есть за что благодарить Коннора, но я не чувствую к нему никакой благодарности. Я презираю всю их семейку.
Анна-Лиза нежно гладит мне спину и говорит:
— Я знаю, что они сделали с тобой, мне все рассказал Киеран. Он показал мне фото, которое сделал на свой мобильный. Ты был без сознания; спина вся в кровавых пузырях.
Мне хочется перебить ее и сказать, что Киеран мертв. Но почему-то мне кажется, что еще не время.
Анна-Лиза продолжает:
— Когда я увидела то фото, то поняла, что мне надо бежать. Это была последняя соломинка. Я знала, что не смогу жить с такими жестокими людьми. Я понимала, конечно, что убежать сразу у меня не получится, придется подождать. Мне было так плохо, я проживала каждый день, спасаясь только мыслями о тебе. Я знала, что ты выжил. Это помогало жить и мне.
Я обнимаю ее и прижимаю к себе.
— Я чуть не сдалась. Но я так ненавидела отца и Киерана. Хотя даже не думала, что ты и я когда-нибудь будем вместе, и вот так — на свободе.
Я чувствую, что мы с Анной-Лизой в чем-то схожи. Кажемся совсем разными, а на деле у нас есть кое-что общее. Она была пленницей в доме своих родителей. Она чувствовала то же, что чувствовал я, и сейчас чувствует также.
Я говорю:
— Когда я был в плену, мне помогали выжить совсем другие мысли. Мысли обо всех хороших людях в моей жизни: об Арране, о Деборе, о бабушке и о тебе. И еще у меня была мечта о будущем. В этой мечте я живу в очень красивом, замечательном лесу, у реки, и жизнь течет спокойно и мирно. Я охочусь, ловлю рыбу и никому не делаю зла. — Я замолкаю, но нахожу в себе силы продолжить. — Я до сих пор мечтаю об этом. Чтобы мирно жить где-нибудь в красивом лесу… с тобой.
— Звучит прекрасно. — Она целует меня еще раз. — Ты меняешься, когда говоришь о горах и реках. Становишься совсем другим. Наверное, это и есть твое настоящее «я». Именно таким я люблю представлять тебя: в гармонии с природой и собой. Счастливым и по-настоящему свободным.
Я целую ее, она целует меня, и мы опять вместе.
