И хотя его страх был так велик, что, казалось, составляет часть окружающей тьмы, он обнаружил, что думает о Бильбо Бэггинсе и его рассказах, о его путешествии за пределы Шира, о его дорогах и приключениях. В сердце даже самого упитанного и робкого хоббита прячутся зерна храбрости, правда иногда очень глубоко, и ждут самой последней и отчаянной опасности для того, чтобы прорасти. Фродо был не самым упитанным и не самым робким; Бильбо и Гэндалф вообще считали его лучшим хоббитом в мире, хотя он об этом и не подозревал. Да, теперь он решил, что его приключение подошло к концу, к ужасному концу, но именно эта мысль укрепила его. Он почувствовал, что собирается как для последнего прыжка: больше он не был слабым и вялым, не был беспомощной добычей.
Лежа неподвижно и приходя в себя, Фродо заметил, что тьма постепенно рассеивается и вокруг него разливается бледный зеленоватый свет. Было совершенно непонятно, откуда он исходит, у него просто не могло быть источника. Свет разливался по полу, не достигая, однако, стен и крыши. Фродо повернулся и увидел в этом холодном свете Сэма, Пиппина и Мерри. Его друзья, одетые в белое, лежали на полу, лица их были смертельно бледны. Рядом с ними лежало множество сокровищ, целые груды золота. На головах у хоббитов были золотые обручи, вместо поясов — золотые цепи, на пальцах — множество перстней. Обок у каждого был меч, а у ног — щиты. Поперек их шей лежал один длинный обнаженный меч.
И тут раздалась песня: холодное бормотание, поднимавшееся и опускавшееся. Голос, казалось, шел издалека, вселяя невообразимый ужас, — то он был высоким и тонким, а то становился низким и хриплым, как стон из-под земли. В бесформенный поток печальных, но ужасающих звуков время от времени вплетались слова, угрюмые, жестокие, холодные, бессердечные и беспощадные. Сама ночь бранила утро, которого была лишена, и холод проклинал тепло, к которому стремился. Фродо продрог до самого сердца. Через некоторое время песня стала яснее, и он с ужасом понял, что она превратилась в заклинание:
Фродо услышал какие-то скрипучие звуки. Приподнявшись на локте, он обнаружил при бледном свете, что они лежат в помещении, напоминающем коридор. Неподалеку коридор поворачивал, образуя угол. И тут из-за угла высунулась длинная рука, протягивая пальцы к Сэму, лежавшему к ней ближе всего, и к рукояти обнаженного меча, пересекающего тела хоббитов.
Вначале Фродо почувствовал себя так, будто действительно был превращен заклинанием в камень. Затем в сознании у него промелькнула дикая мысль о бегстве. Он подумал, не надеть ли ему Кольцо? Может, тогда Дух Кургана не увидит его и можно будет поискать выход. Фродо уже видел себя бегущим по роскошной траве, оплакивающим Сэма, Пиппина и Мерри, но свободным и живым. Гэндалф поймет, что он ничего не смог сделать.
Но храбрость, проснувшаяся в нем, оказалась слишком велика: Фродо не мог просто так покинуть друзей. Он колебался, шаря в кармане и борясь с собой... А страшная рука тем временем подбиралась все ближе. Внезапно решимость укрепилась во Фродо, он схватил лежащий рядом короткий меч, затем, встав на колени, наклонился над телами товарищей, изо всех сил ударил по тянущейся руке у запястья и перерубил ее. В тот же миг меч его раскололся у рукояти. Раздался крик, свет погас. В темноте послышались фыркающие звуки.
Фродо упал на Мерри — лицо Мерри было ужасно холодным. В мозгу у Фродо вспыхнуло исчезнувшее с появлением тумана воспоминание о доме над холмом и о песне Тома. Он вспомнил мотив, которому учил их Том. Тихим отчаянным голосом он начал: «Эй, Том Бомбадил», — и стоило этим словам слететь с его уст, как голос окреп и заполнил все темное пространство, отзывавшееся эхом, похожим на звуки трубы и барабана:
Эхо улеглось, наступила такая глубокая тишина, что Фродо услышал, как колотится его сердце. И тишину нарушил далекий, как будто проходящий сквозь толстые стены и крышу голос:
