Из некоторых шатров доносились приглушённые стоны — страстные, глубокие, рваные. Кто-то шептал молитвы Ша’Каару сквозь поцелуи. Кто-то — кричал от экстаза. Женщины и мужчины, орки и не только. В эту ночь границы стирались. Жар не знал различий, только отклик.
Я не смотрел ни по сторонам, ни на лица. Но чувствовал их взгляды. Они видели, кого я несу. Хрупкое эльфийское тело, дрожащее в моих руках. Светлая кожа, тонкие черты. Нечто чужое. И, по традиции, — моё.
Многие шокированы, ведь Вольный Ветер на то и вольный, что у меня не было женщины. А тут — эльфийка. Кто-то радовался. Кто-то — осуждал. Но никто не осмелился сказать ни слова. Потому что я был Вольный Ветер. Воевода. И потому что они знали: если бы я мог выбрать — я бы выбрал иначе.
Я шагал к шатру знахарки, крепче прижимая её к себе, будто хотел выжечь этот жар своими руками. Сказать:
«Вот. Забери. Помоги ей. Я не имею права».
Но Гр’Кара’Та шептала: «Имеешь. Сама Ша’Каар — бог силы и желания — даровал тебе это право».
И руки крепче прижимали эльфийку к груди.
У входа в шатёр знахарки меня встретил только мальчишка, ученик старой Тар-Ширры.
— Она ушла за горными травами, воевода, — поклонился орчонок. — Путь не близкий, вернётся только луны через три.
Я замер.
— Три…
— Да, Вольный Ветер. Она предупредила. Я научён варить отвар от кашля и компот для живота. Если тебе угодно — займусь твоим недугом, пока бабушки нет.
Три дня. С девственницей, под моей именной стрелой, в разгар Гр’Кара’Та.
Три дня, пока её тело будет звать, а моё — отвечать.
— Великолепно, — прорычал я сквозь зубы.
И ушёл в свой шатёр, неся её на руках. Укладывать. Успокаивать. Не касаться.
И при этом каждый мускул в теле требовал: возьми её. Сейчас. Здесь.
Я откинул полог шатра и вошёл внутрь, прижимая эльфийку к себе. Её дыхание становилось всё более прерывистым, а кожа — всё горячее. Её тело будто просилось ко мне ближе, и это выжигало последние остатки самообладания.
Внутри стоял полумрак, но я сразу почувствовал чужое присутствие.
— Ты долго, Ветер, — раздался низкий женский голос.
Я вздрогнул, выругался про себя и щёлкнул пальцами — костяные чаши на стойках вспыхнули тёплым светом.
В углу, устроившись на шкурах, сидела Гарра — широкобёдрая, пышная, знойная орчанка. Она облизала губы, глядя на меня с полуулыбкой. Верхняя часть её платья была спущена с плеч, грудь едва прикрыта.
— Я подумала, в такую ночь тебе не стоит быть одному…
Ветер
— Уходи, Гарра, — резко бросил я, крепче прижимая к себе эльфийку.
— Что? — орчанка замерла.
Я уложил эльфику на своё ложе. Она застонала во сне, выгнувшись всем телом и воспламеняя мою кровь.
— Уходи, Гарра, — повторил я медленно, чуть тише, но срывающимся голосом. — Сейчас же.
Рука эльфийки инстинктивно потянулась к моему боку. Я сжал зубы.
— Это что, и есть та, что нашла твою стрелу?.. — голос орчанки стал колким. — Эльфийка? Ты шутишь?
Я метнул в неё взгляд, от которого бы любой солдат замолчал навсегда.
— Я сказал. Уходи.
Она подняла руки, криво усмехнулась.
— Я хотела помочь, но Ша’Каар знает лучше!
Она накинула плащ и исчезла за пологом, громко шлёпая босыми ногами по утоптанной земле.
В шатре повисла тишина. Только треск углей, спасибо Гарре, что развела огонь, и дыхание той, кого я должен был избегать.
Я умылся над глиняной чашей, вытер лицо и встал напротив эльфийки.
Орн’Тарра, Ша’Каар, Грак-Марр — вы трое издеваетесь надо мной.
Я посмотрел на неё. Мягкая, тёплая, бледная. Вся дрожит, в полузабытьи. И даже так — прекрасна.
Она враг. Она — не для меня.
Но моё тело уже знало, как она пахнет. Как зовёт.
Она застонала во сне, прижимаясь к меху, грудь её поднялась. Надо её обтереть, чтобы жар спал.
Я сел рядом, намочил тряпицу холодной водой и начал протирать её лицо.
Она снова застонала. Да так соблазнительно!..
— Ты хочешь, чтобы я сорвался, эльфийка.
Ша’Каар, пошли мне сил.
Я снова окунул тряпицу в прохладную воду и выжал её над чашей. Эльфийка чуть повернула голову, и я увидел, как капля пота скользнула вдоль линии её шеи, исчезая под вырезом туники.
Снять бы с неё всё… дать телу дышать… Но нельзя. Нельзя.
Я начал с лица. Осторожно провёл влажной тканью по её лбу. Лоб был раскалён, как в лихорадку. Точно лихорадка. И ведь я знаю, как ей помочь, только вот вряд ли она обрадуется такой помощи, когда проснётся. Затем — к вискам, вдоль скул… Её кожа была бархатистой, нежной, тонкой, как лепестки белых лунных цветов, что растут у наших рек. Я почти не дышал, пока касался её. Медленно. Аккуратно. Как не прикасался ни к одной женщине прежде.
Она снова тихо всхлипнула, приоткрыла рот. Губы у неё были мягкие, влажные, цвета спелой хурмы. И когда я смахнул с уголка рта пот, то мне показалось, что она почти… поцеловала мою руку.
Не думай. Просто позаботься. Помоги ей.
