Словно налита тяжестью. Ткань касалась сосков — и казалось, будто они сейчас вспыхнут. Каждое новое касание его губ на моих ногах отдавалось там, в груди, между ног, в голове, в каждом нерве.
Я пылала. Но в этом пламени не было боли.
Было… освобождение.
Гр’Кара’Та жгла нас обоих.
Я не должен был её желать. Она — враг. Она — эльф.
Для большинства орков — эльфы как старая рана, что не болит, но ноет каждый раз, когда ступаешь вдоль границ родной земли.
Слишком гордые. Слишком надменные, чтобы когда-либо признать, что мы дышим тем же воздухом. Любим так же. Сражаемся. Живём.
И слишком лживые, чтобы признать, что предали первыми.
Многие думают, что орки ненавидят эльфов из-за войны. Старой. Забытой. Но нет. Ненависть — это слишком простое чувство.
То, что мы испытываем, — память.
Мы помним, как нас называли зверьми. Как выжигали наши священные рощи. Как требовали поклониться их богине — в обмен на мир.
Мир за сломленную гордость.
Мир за отказ быть собой.
Нам не нужен был такой мир. Они — напали.
Мы выстояли. Они — ушли.
Но земля помнит.
И мы тоже.
Я никогда не трогал эльфиек, хоть на наших стоянках и бывали такие. Ведьмы, продающие свои амулеты. Шлюхи, продающие своё тело.
Не хотел. Не было нужды. Они хрупкие. Скользкие. Прекрасные — но не для нас. Как роса на вершине — красива, но не напоит. И слишком быстро исчезает.
Но эта… Она нашла мою стрелу в ночь Гр’Кара’Та. В священную ночь, когда сам Ша’Каар слышит наш зов.
Я должен был просто отвернуться.
Сказать, что не видел. Пройти мимо.
Но она… пробудила во мне что-то давно забытое.
И этот её взгляд. Она смотрит, как будто видит не орка. Мужчину.
И пусть я всё ещё могу сдержаться, но чувствую, как рушатся старые стены. Медленно. Камень за камнем.
Она рушит их.
Хрупкая, красивая, нежная…
Но когда она выгнулась, судорожно вцепившись в шкуры, когда всхлипнула, тоненько, по-звериному, я понял — она не справляется. Её трясёт. Лоб мокрый, кожа горит. Глаза — закрыты, но веки подрагивают. Её разум должно быть сопротивляется, но тело зовёт. Меня.
Ша’Каар, ты издеваешься.
Я опустился. Ни к груди. Ни к губам. Сразу к центру. Так будет честнее. С первым же пиком ей станет легче. Тогда и решит сама свою судьбу.
Никогда ещё Вольный Ветер не склонялся к женщине.
Никогда не говори никогда.
Между бедер. Туда, где пульсировал жар. Туда, где у каждой женщины — дыхание жизни.
Влажные складочки поблёскивали в полутьме шатра, и я осторожно коснулся их губами. Мокрые. Горячие. Нежные.
Поцеловал медленно. Почтительно. Будто давал клятву. Вечный обет.
Она вздрогнула. Тихо застонала. Дернулась — от страха или желания, не знаю. Я не касался её дальше. Ждал.
— Нет… — выдохнула она.
Я застыл.
Скажи. Скажи мне, чего хочешь.
Не толкай меня в бездну, если не хочешь быть в ней со мной.
— Скажи, — прошептал я. — Скажи, эльфийка. Я не прикоснусь больше, пока ты не попросишь.
Она молчала. А потом:
— Пожалуйста… Ещё…
Слова вылетели хрипло, как исповедь. И я… подчинился.
Я снова склонился, проводя губами по её коже — медленно, будто шептал молитву. С каждым прикосновением она становилась мягче. Горячее. И, боги, прекраснее. Я чувствовал, как она раскрывается — не телом, душой. Как подаётся мне навстречу. Как стонет. Как цепляется тонкими пальцами за шкуры.
Тогда я коснулся её языком. Осторожно провёл им снизу вверх, одновременно целуя и посасывая её центр.
Эльфийка выгнулась, подалась сильнее ко мне в объятия. И я продолжил своё порочное и одновременно святое дело. Нежно трогал её губами и языком, слизывал её сладкие соки, пировал, пока её стоны не стали громче, чувственнее. Пока она не забормотала что-то неразборчивое, кажется, на древне-эльфийском.
Когда она достигла вершины — я почувствовал это всем собой. Она дрогнула. Выгнулась. Замерла. И будто… растворилась. А я понял, что всё. Пропал.
Поднял голову.
Эльфийка. Разгорячённая. Взъерошенная. Но в сознании.
Она смотрела прямо мне в глаза.
Это было как накрывающая тебя морская волна. Будто прыгнула с обрыва вниз. Как вспышка света в темноте. Как освобождение от оков, о которых и не подозревала.
Я не думала, что так бывает. Не знала, что тело может так пылать и жаждать кого-то. Что внутри может быть такая пустота, которая вдруг заполняется теплом, пульсом… им.
Когда он коснулся меня — губами, языком, дыханием — я словно перестала существовать отдельно. Каждое прикосновение отзывалось не просто в теле — в сердце, в душе, в самой глубине меня.
Я не знала, что можно желать так. Не разумом — всей собой. Быть абсолютно, без остатка, в его власти — и при этом не бояться.
Потому что он… был осторожен.
Когда я отдалась этому ощущению — телом, голосом, криком — это было как сбросить цепи. Я выдохнула, не зная даже его имени. Только чувствовала, что доверяю.
Потом пришла тишина. Мягкая, как мёд. Лёгкая, как лунный свет.
И я поняла — мне стало легче.
Впервые с того момента, как я укололась стрелой.
