«Декс, думаешь, поступил благородно? — мысленно спросил я. — Нет. Ты дурак. Навлёк на всех проклятья хуже смерти. Пожалеешь, что не ушёл один, когда вас схватят».
— Ты ошибаешься… — прошептал Декс.
Хрустели колосья под тонкими бледными ножками Санреи, нежно ступавшими по полю. Она тащила одноколёсную деревянную тачку, на колесо наматывалась пшеница, тачка застревала, а девушка ругалась:
— Проклятая пшеница! Грёбаный Марк! Разве трудно сдохнуть на краю поля⁈ Нет, надо в центре, будто так менее позорно! — её высокий, мелодичный голосок звучал кощунственно среди карканья воронов, слетавшихся на мертвечину.
Она остановилась в сотне метров от разбросанных тел, утерла лоб под широкополой кружевной шляпкой с прозрачной вуалью. Сегодня она выбрала чёрное платье — всё-таки умер жених, хоть только она считала его таковым. Марк никогда не соглашался. Но ей что? Она его любила, и смерть — не повод отменять свадьбу.
— Всё, пшеничка, ты меня утомила. Прости, но придётся сделать тебе больно… — с наигранной жалостью сказала она, облизнув лиловые губы.
Из кожаной сумочки на плече она достала прозрачный флакончик. Густая жидкость внутри впитывала свет, казалась плотной, живой. Поднеся его к лицу, она встряхнула и проговорила:
— Мертвецам всё равно, а мне этого дурочка везти обратно! — Она уронила несколько капель на землю.
Жидкость коснулась почвы, и всё вокруг почернело. Пятно разрасталось с ужасающей скоростью, раскидывая щупальца, как осьминог. Санрея дёрнула носиком — маслянистый аромат «Яда чёрного огня» ей не нравился, но использовать его она обожала. Сама придумала.
— Так, ядик! — ткнула она пальцем с мятным ноготком в землю. — Меня не кусай, телегу не кусай! И милого не кусай! Он мертвенький, но мне бы хотелось, чтобы от него что-то осталось, а то душа улетит, и что я буду делать? — приказала она, будто жидкость слушалась, и присела на корточки, как малышка в песочнице, обнажив коленки. Ноги покрывали крупные швы, змеившиеся под юбку.
Достав кремень и огниво, она выбила искры. Одна коснулась тёмной жидкости, и поле вспыхнуло голубым пламенем. Земля затрещала от жара. Девушка в кружевном платье задорно пошла дальше, насвистывая весёлое, пока вонь горелых перьев и трупов заполняла округу. Птицы, кружившие в небе, падали с опалёнными крыльями, словно в древней легенде.
— Вот и ты… — с нежностью покорённой девы сказала она, глядя на бледного мертвеца без руки, с распаханным горлом. — Даже мёртвый ты красивый. — Она опустилась на колени, открыла его глаза — два пустых зрачка, как у дохлой рыбы. — Теперь не уйдёшь, милый. — Она впилась алыми губами в его мертвенно-бледные. Поцелуй был долгим: язык скользил по дёснам, зубам, она то открывала глаза, то закрывала.
Запыхавшаяся, взмокшая, она оторвалась, поправила волосы, поёрзала. Бледные щёки горели, шрамы на лице, рассечённые швами, будто светились. Слюна стекала по подбородку — она утерла её кружевным платком.
— Милый, как же ты хорош, — томно сказала она, приблизив губы к его уху. — Будь ты жив, отдалась бы прямо здесь. Но ты мертвее мёртвого. Жаль… ненадолго, не волнуйся.
Она сидела минуту, разглядывая его лицо: резкие, благородные черты; скулы — острые, как кинжал; морщинка на лбу от вечно поднятых бровей; ровный нос с тонким шрамом до уха, добавлявшим суровой красоты; тонкие губы, с которых слетали колкости; острый подбородок в запёкшейся крови; длинные чёрные ресницы, резко выделявшиеся на светло-голубых глазах. Она провела рукой по его сальным вороным кудрям, растрёпанным после битвы. Он не слыл красавцем, но для неё был лучшим. Он дал ей право на жизнь.
Она отплатит тем же.
— Пора, милый, уходим, — с улыбкой сказала она, достав из сумки склянку.
Капнув прозрачного зелья, она легко подняла тело и уложила в телегу. Теперь он весил килограмма три. Взявшись за ручки, она пошла сквозь пламя к земляной дороге, где ждала повозка, замаскированная под имперскую службу снабжения. Такие редко проверяли, а её — ещё реже: на боку алела шёлковая лента, знак важного груза. Она к снабженцам отношения не имела.
— Дружок, я вернулась! — крикнула она у повозки.
Из неё выскочил громадный мужчина с безумными глазами и счастливой мордой. Широкий фрак с длинным подолом волочился по земле. Санрея любила наряжать питомцев в нелепые костюмы.
— Хозяйка! — басом прогремел он, кинувшись вылизывать её лицо, тереться об неё.
— Всё, Дружок! Прекрати! — смеясь просила она. Он не унимался. — Место! — рявкнула она. Мужчина, вдвое старше, одёрнулся, вытянулся по струнке. — Молодец, хороший мальчик. Положи папу внутрь.
С обиженным видом он выполнил приказ, разместив тело у стены кареты. Внешняя роскошь — золотая краска, полированное дерево — контрастировала с убранством: пара лавок, крючки с сумками, мешочками, сухоцветами, кореньями.
— Милый, едем домой, — сказала Санрея, забравшись внутрь и положив голову Марка на колени. — Дружок! — бросила она. Карета двинулась, звеня склянками.
