Ко всему, что он потом сделает для арестованного парня, он подходил с одной меркой – что об этом думает красавица-блондинка и нравятся ли ей его адвокатские подвиги. В деле ее брата она стала для Светислава единственной целью, солнцем, за которым он, словно подсолнух, будет неуклонно поворачивать голову. А поскольку он хотел, чтобы все его действия совершались с ее предварительного одобрения – он желал как бы постоянно консультироваться с представителями поколения Андрея, – сами собой находились многочисленные предлоги для их встреч, что, несомненно, радовало беспечных родителей.
Конечно же, на следующий день после этой встречи состоялся разговор с Радованом. На широком лбу шефа выступили мелкие капельки пота.
– Ты не уважаешь традиции нашей фирмы! – гремел патрон. – Ты, новичок, считаешь, что у тебя есть право не уважать их! Думаешь, если ты не был ее создателем, то можешь быть губителем? Как ты посмел вляпать нас в это говно! Что скажут наши товарищи в ЦК? Распоясавшиеся пацаны едва ждут, чтобы их посадили – а нынешние тюрьмы не чета тем, вашим! А нам приходится из-за них таскать из огня каштаны! Пусть сидят, если им это так нравится!
Светиславу пришлось употребить былое комсомольское красноречие, чтобы умилостивить шефа. Они показались ему такими беспомощными – отвечал он и разве что только не вращал глазными яблоками, – наверное, они получили отлуп во многих конторах, так что он просто не мог выставить их вон. Кстати, они пришли на прием к шефу, так почему же он не отказал им сам, лично? Это простое, как и всякое другое, дело, и суть его ни в коей мере не отражает личные убеждения защитника, по крайней мере, это должно быть ясно любому асу юриспруденции. Если бы это было не так, то и убийца, и защищающий его адвокат выглядели бы в глазах судьи преступниками. Парень, похоже, и вправду нарушил закон, но, может, он просто запутался, а на деле-то он вполне может быть нормальным и законопослушным. Ведь мы даже еще не видели его! И никто не имеет права вот так, не глядя, умывать руки. Кроме того, в любой момент можно бросить это дело, если захочется.
– Ты, кретин, – произнес недовольный, но побежденный Радован, который не был пугливым, когда речь шла о хороших деньгах, – ты просто не представляешь, как
Но Светислав думал вовсе не об этом. Ему и дела не было до арестованного Андрея, просто он не хотел разочаровывать прекрасную блондинку. Да и зачем, думал он, подводить политико-идеологическую базу под еще не начавшуюся любовную интрижку, фундаментом которой послужило мелкое политическое преступление? Он-то ведь остается ровно таким, каким и был! Он-то рассматривает это дело как частное лицо и полагает, что имеет право считать именно так.
Тем не менее, когда три месяца спустя проводились выборы городских законодателей, его имя из списка кандидатов было вычеркнуто. Никто ничего ему не сказал, просто вычеркнули, и всё. А вскоре после этого по какому-то мелкому поводу ему влепили строгий партийный выговор с последним предупреждением. Тем самым отпали варианты продвижения по политической линии.
Адвокатская контора также претерпела известные неудобства, однако они не смогли всерьез поколебать ее авторитет. Потому что Радован немедленно предпринял действия партийно-политического и юридического характера, чтобы отвергнуть любые сомнения в неблагонадежности.
Это произошло частично потому, что и в конторе на Симиной улице, и в семейном гнездышке Милесы Добрачиной улице до самого конца и думать не смели, что защита Андрея вызвана идеологическими или эротическими мотивами. Все понимали этот поступок как запоздалый скоевский, провинциальный ляп их странного сотрудника и мужа, которого все же и там, и тут уважали и даже, можно сказать, любили.
Был ли Петрониевич влюблен в тот момент, когда согласился защищать молодого Андрея Поповича?
Нет, определенно так сказать было нельзя, девушка тогда ему просто ужасно понравилась. Кроме того, будучи настоящим провинциалом, он долго не мог поверить в то, что Мирьяна может принадлежать ему. Какой житель маленького городишки мог бы себе позволить влюбиться в девушку на тридцать два года моложе себя, особенно если бы он счел свой поступок жизненно важным? И если кто-нибудь посмел бы ему только намекнуть, что он взялся за защиту не только из профессионального чувства долга или из сочувствия к юноше, а чтобы отнять у него сестру, он бы жестоко пристыдил такого человека.
