Третья весна полностью

С момента поступления в контору на Симиной улице он сильно изменился не только в манере одеваться – теперь он и выглядел, и вел себя так, будто стал моложе на десять лет. В юности губы его были пухлыми, кожа – молочно-белой, а волосы – соломенного цвета, почти белые, – потому и прозвали его в Чуприи Русским, но в столице он избавился от этой клички. Теперь он стал бледным блондином с редкой щетиной на лице, и, несмотря на более чем зрелый возраст, выражение лица имел детское, почти как у грудничка. (Он ненавидел это свое лицо.) Теперь он позволил своим все еще густым волосам упасть на шею и прикрыть уши. Потом отпустил усы – и тогда стало видно, что левый ус у него намного светлее правого, почти белый, что женщинам казалось очень интересным, – а также рыжеватую с проседью бородку, не забывая тщательно выбривать шею и щеки.

От постоянной дневной спешки – для развлечений он оставлял вечер и ночь, правда, редко задерживаясь после полуночи – Светислав хорошо похудел, хотя от бывшей туберкулезной рыхлости у него осталось не так уж и мало жирка на талии. Но ему удавалось скрывать это, как и опустившееся плечо, с помощью хорошо скроенных пиджаков. У Светислава образовалась коллекция весьма элегантной одежды и обуви, в основном светлых тонов, которую он неустанно пополнял, а в течение нескольких лет он поменял и три белых, больших и тоже элегантных импортных автомобиля. И днем, и ночью он гонял их на большой скорости.

После десятилетнего молчания он возобновил связи с полицией. Между тем новые люди – Марич давно пропал куда-то, полковник Йова Веселинович застрелился, Холера, который здорово помогал ему, сбежал во внешторговскую контору, а в шестьдесят шестом вовсе ушел на пенсию и начал скучную спокойную жизнь – так вот, новые люди прибегали к его помощи редко, только в исключительно важных случаях.

Он питал слабость к пиару и журналистам, на которых он украдкой смотрел как на ниспосланных ему с неба счастливчиков. В то же время писателей, с которыми познакомился в литературном ресторане, он на дух не переносил. Светислав считал их противниками, заменив этим более современным выражением прежних врагов, и, хотя редко, но все же признавал, что с ними следует разговаривать по-другому. Не очень известных и нищих презирал, полагая, что иного они и не заслуживают, на знаменитых и обеспеченных клеветал, утверждая, что они добились своего мошенническим путем.

В ресторане клуба литераторов он чувствовал себя как дома, фамильярничая с хозяевами Иво и Будой. (Если он хотел сказать Милесе, что будет ужинать в клубе, то говорил ей: «Сегодня ужинаю у Иво».) Если вдруг какой-нибудь подвыпивший поэт начинал шуметь или даже читать стихи, Светислав хватал хозяина за рукав и сердито отчитывал его:

– До каких пор ты будешь позволять этим идиотам портить нам аппетит?

Он частенько сидел с журналистами, советуя им писать все как есть, по правде. Совсем как в прежние времена, когда он, будучи не в духе, разочарованно отмахивался ладонью:

– Откуда вам знать, как все оно было!

Его сильно задевало то, что он еще ни разу не появился на телевидении, и потому не упускал ни малейшей возможности отметиться на страницах газет. При этом он обязательно поминал адвокатскую контору Миоковичей, чем доставлял особое удовольствие Радовану. Свою чуприйскую скороговорку он с помощью Милесы успешно сменил на белградский выговор и принял беспрецедентные меры для того, чтобы не ошибаться в ударениях – очень часто ему приходилось выступать публично. Правда, время от времени он увлекался и слишком налегал на мораль и патриотизм.

Благодаря этому прославился один из Светиных ответов на вопрос о предстоящей реформе банковской системы. Он совсем не разбирался в этих делах, но краем уха слышал, что новации исходят из ЦК партии, однако некоторые специалисты все еще колеблются. И, не желая упускать случая, свое заявление он начал следующими словами: «На подобные вопросы я всегда отвечаю так: я всегда с Тито и с партией, ныне, присно и вовеки веков!» Он и сам не мог понять, с чего он вдруг заговорил церковными формулировками.

Когда он после этого заявления явился в контору, то сначала увидел мрачное лицо Милесы – она проснулась и ушла из дома раньше его, – а потом из соседнего кабинета донесся насмешливый голос Радована:

– Слушай, Петрониевич, а ты еще с кем-нибудь общаешься, кроме Тито и партии?

После этого он несколько вечеров обходил стороной железные ворота клуба на Французской улице.

В течение нескольких последних лет Светислав Петрониевич внезапно и с удивлением стал замечать, что им интересуются женщины.

Время от времени, понимая, что этого не было тогда, когда ему это было надо, он иронически задавался вопросом: «Может, для них наиболее привлекательна та часть моего тела, что зовется бумажником?» Тем не менее, хотя и с большим опозданием, он познакомился с молодыми представительницами женского пола. И это доставило ему неизмеримое удовольствие.