Вообще у меня было шесть сестер, три до меня и три после меня, можете себе представить, что это за сэндвич.
ЮР Вы единственный мальчик?
ВР Нет. Потом пришел уже мой брат, предпоследним. И это началось еще за пару лет до мировой войны и потом продолжалось во время мировой войны, во время эмиграции, во время беженства, и так строилась эта семья. Потому что моя мать говорила, что никакие события, никакие трудности вокруг не должны остановить то, что самое главное в жизни женщины. Она считала: «Ничего. Бог дает детей, даст и на детей». Вот так, такой подход к жизни был. И, надо сказать, это создало весь характер семьи как таковой. Потому что такое отношение было, оно вошло в нас всех, всех детей.
Путь семьи определялся самим фактом, что много детей, что они следят друг за другом, старшие помогают младшим. Это с одной стороны. А с другой, вы все время живете в обществе. И у вас создается какой-то кругозор, какое-то понимание, взаимосвязь.
И тут сплетаются удивительным образом ваш собственный выбор, без которого нет вообще ничего, и обстоятельства. И, как наши оптинские старцы говорили, воля Божья и промысел Божий познается из обстоятельств.
ЮР Но испытание – это тоже обстоятельства?
ВР Конечно, еще бы. А испытаний было очень много, невероятно много. Именно в детстве. Старшим больше повезло, чем младшим. Я был средний, поэтому я и там и там.
ЮР Старшим повезло потому, что они просто сформировались до…
ВР Конечно. Еще до революции были более сформированы, чем, скажем, младенцы. Была у нас замечательная няня. Ну, знаете, старая русская няня, немножко вроде пушкинской няни. Когда началась революция, у нас еще в то время не было большевиков, но всякие банды приходили. Это было в Екатеринославской губернии тогда Новомосковского уезда, теперь это Днепропетровская область, в имении, которое называлось Отрада, поэтому мы всегда говорим, что мы родились в очень отрадном настроении. И месте.
И там ходили банды всякие: махновцы, зеленые, не знаю, петлюровцы, кого там только не было. И вот какая-то такая банда пришла, и няня ее встречает. И спрашивают они: «У вас есть оружие? Пулеметы есть?» – «Есть». – «Где?» – «А вот пять лежат», – показывает на нас. Они засмеялись и ушли. Находчивость няни, может быть, нас спасла всех, кто знает.
ЮР Это ощущение семьи сохранилось у вас на всю жизнь?
ВР Да, несомненно. Потому что без этого нет, как я понимаю, нормальной, хорошей, человеческой жизни. И эта семья распространяется потом на все вокруг.
ЮР Но в основе этого все равно лежит любовь. Любовь мужчины к женщине, любовь к детям, любовь к тому месту, к той Отраде. Вот в вашей жизни любовь какое место занимала?
ВР Любовь, с одной стороны, широкая, конечно, а с другой – очень личная и иногда очень временная. Не в том смысле временная, что она обязательно должна кончиться, а в том смысле, что она просто подвержена условиям времени.
Вообще мы живем в пространстве и времени здесь, в этих условиях, на этой земле. Когда любящий, любимый уходит из этого мира, то тогда, естественно, ваше собственное отношение и понимание любви перестраивается. Потому что вы должны приноровиться к иному миру. Для нас, верующих, это, с одной стороны, великое счастье, а с другой стороны – огромная ответственность. И помощь.
ЮР Ну, человек устроен очень хорошо, он не помнит боли. Вы помните, что боль была, но самого физического ощущения боли нет, если она проходит. И память устроена таким же образом. Она убирает остроту самых тяжелых, самых сложных переживаний жизни. Но какие-то утраты человек уносит с собой.
ВР Конечно. Но знаете, нам не так уж нужна память, вот о которой вы говорите, если мы верим в то, что жизнь не прекращается со смертью на этой земле. Это совершенно особый опыт, которого неверующие, нецерковные люди просто не знают в такой степени, как знают верующие и убежденные в том, что есть более широкая жизнь, которую вместить не могут берега нашей земной жизни.
И тогда эта память у вас раскрывается и становится источником вашей внутренней и внешней борьбы, каких-то решений, выбора и так далее. Тогда вы сами собой становитесь, приходится жить иначе во всех отношениях. Да, много трудностей в связи с этим. Конечно, большой подвиг должен быть в этом. Но это стоит того, и ваша собственная личность тогда формируется. Вот это то, чего часто лишены люди, не чувствующие религию или отрицающие, бедные просто, с моей точки зрения, несчастные люди, – огромного достояния участия в вечности.
ЮР Но это ведь тоже судьба? Может быть, в человеке заложена программа неверия? Или это все-таки вопрос выбора? Я к чему хочу свести вопрос: в человеке существуют некие таланты – один обладает музыкальным слухом, другой создает литературу, третий не может ни того ни другого, но умеет строгать и пилить. Возможно, способность воспринять вот этот высокий духовный мир, о котором вы говорите, – это достояние каких-то избранных людей?
ВР Конечно, в этом есть доля истины, но только доля. Потому что человек гораздо более многосторонен, чем мы сейчас его описываем.