ВР Ну, туда, куда вас поставила судьба, выражаясь таким языком. Вот мой личный опыт, он был очень своеобразным, конечно, потому что условия жизни были своеобразными.
ЮР Я беседовал с выдающейся художницей Натальей Нестеровой, замечательная художница, у нее довольно много картин на библейские темы. И есть распятие: Христос на кресте и внизу, у подножия, толпа – человеческая икра, она сказала. Из нее, из этой икры, вылупилось много и хорошего, и плохого, и когда мы говорили о моменте, я как раз хотел сказать, что возможно, что очень многие тогда из окружения Христа не почувствовали момента. Они его почувствовали только потом, когда Он был описан, когда Он стал словом.
ВР Да, конечно, это может быть прозорливость, это может быть интуиция, это может быть ощущение.
ЮР Вернемся к вашей жизни, мы остановились на Югославии.
ВР Когда война уже подходила к своему концу, я в то время был на сербском приходе. В 42‐м году представилась возможность уйти из города в сербскую деревню, и я сознательно тогда это сделал. Мне стало совершенно ясно, что если эта война будет развиваться, как она развивалась, то это ведет к гибели, а не спасению России, как думали некоторые эмигранты. Так что это было непросто.
И когда война уже кончалась, надо было что-то решать всей семье. Поскольку мы знали из прошлого и знали из современного, что эта семья была совсем не угодна тем, кто приходил исторически. И поэтому я не спорил, что моим родителям и с ними всем остальным надо было уехать из Сербии.
Но у меня была совсем другая проблема, которая выразилась в словах Христа, если это можно и в таком смысле понимать: «…видит волка грядуща и оставляет овцы и бегает, и волк расхитит их». А пастырь добрый не бегает, а, если нужно, «полагает жизнь свою за овец». Вот из Евангелия цитата, которая в этот момент противопоставилась призыву матери. Что делать?
ЮР To есть это уже и внутренний конфликт в семье?
ВР Не только в семье, но и в самом себе, что делать, как быть?
Это тянулось довольно долго. Тут еще случилось так, что вдруг у меня в этой деревне появился с двумя парами лошадей и двумя повозками наш близкий друг семьи, у которого в Бессарабии было имение. А это была Румыния, и он удрал оттуда, совершенно естественно, на этих лошадях.
И, проезжая через Белград, узнал, что я сижу в деревне. А уже совершенно никакого движения не было. Мы отрезаны от всех. И он решил, что он на этих лошадях поедет догонять моих родителей и подберет меня и мою семью. И вот появляется он в ноябре 1944 года – помню как сейчас его фигуру под дождем таким осенним, ноябрьским – и начинает меня уговаривать ехать с ним. И не только я, но и мои прихожане смотрят: батюшка уедет, а что будет с нами?
И тут мне становится совершенно ясно, что если я хочу быть действительно верным священником Христа Спасителя и если я чувствую, что я не могу оставить детей своих, то как же я поеду с ним сейчас?
И вы представляете, какое это было сильное переживание, не только во мне, но и в покойной матушке, то есть жене священника, и в ее родителях, которые тут же были. И кончается это тем, что становится мне совершенно ясно, что я не смею. Не смею! Если я вот так сейчас сдамся, то я буду не я. Нельзя!
И я тогда говорю ему, этому другу нашей семьи, – беседа у нас происходит в храме, уже с молитвой: «Ты уезжай, делай то, что ты считаешь нужным, у тебя есть возможность. Здесь у нас, в деревне, есть единственный русский эмигрант. Ему некуда ехать, у него ничего нет, бери его с собой. Я знаю, что ему будет лучше там, чем здесь сейчас».
И он берет его и его жену, и все они уезжают.
ЮР А вы остаетесь?
ВР А я остаюсь. И я благодарю Бога, что я принял это решение, оно оказалось в моей судьбе в полном смысле этого слова спасением в этой обстановке. Не только в том, что выжил мой приход, который мог распасться и уничтожиться, эти люди, но я сам тоже, и моя семья.
ЮР To есть оказалось, что решение, принятое по совести, по духу и против как бы человеческой выгоды, оказалось выбором правильным?
ВР Да. Могу сказать сейчас, оглядываясь назад, что, когда мне было четыре года, а моей матери уже что-то около тридцати, она то же самое почувствовала, но в противоположном направлении. Мой отец вообще был такой спокойный человек, он не стремился никуда, ни к чему. Когда в молодости встал вопрос выбора его профессии, он отказался идти по традиционному в нашей семье пути политической жизни, как мой дед, либо как его брат – военной. «Нет, я пойду на землю, – говорил он, – я буду с крестьянами, меня интересует это».
И вот он поступил на естественный факультет в Московский университет, получил от отца это имение, был своего рода управляющим этим имением на Украине. И ушел полностью в агрокультуру, в сельскохозяйственную жизнь, считая, что в тот момент это было нужно для России.