МН Ну, зритель ведь очень, вообще, странен. Он привык идентифицировать тебя и твоего героя. Вот ты играешь положительного героя, ты хорошая. А если ты вдруг сыграешь отрицательного, тебя и будут видеть отрицательной. С тем же Леоновым было, предположим, или с Роланом Быковым – им зрители отказывали в любви, когда актеры им изменяли в том качестве, в котором их полюбили. Зритель вообще очень опасен в этом смысле. С одной стороны, он хочет, чтобы ты развивался и изменялся, потому что ты не должен стоять на месте, и это правильно. С другой стороны, когда ты делаешь шаг в сторону, вправо, влево, – расстрел. Как только говоришь: «Я хочу попробовать это качество, которое мне незнакомо еще было», они говорят: «Не надо. Мы тебя в этом качестве не хотим видеть». И тогда они тебе выбирают только одно качество, они тебя пускают по очень узкому коридору. Тогда ты начинаешь каким-то образом сопротивляться, пока не приучаешь их к тому, что ты имеешь право на шаг вправо, шаг влево.
ЮР Но тут и режиссер очень часто выступает, особенно в кино, как зритель. Потому что он тоже подбирает типаж. И он как раз берет то, что он уже видел и знает.
МН Ну, кино и театр – это действительно совершенно разные вещи. А когда ты говорил про парик и про…
ЮР Да, вот я и хотел, чтобы мы вернулись к парику.
МН Ты знаешь, какая странная штука? Вот ты пришел в театр и смотришь на свое лицо в зеркало. И думаешь: это лицо сейчас совершенно не годится для того, чтобы стать вот тем лицом. И вообще, вся эта женщина не годится. И вообще, это совершенно не та женщина, которая пришла в эту грим-уборную. Потом начинаешь накладывать тон, что-то такое, глаза, появляются какие-то краски, ты думаешь: «А нет, ничего, ничего, вроде уже приближается». Я ловлю себя часто на том, что я смотрю в зеркало, совершенно не на себя глядя, это очень любопытное ощущение.
ЮР Вот я сейчас расскажу эпизод. Может, он к месту… Когда я снимал тебя после спектакля «Спешите делать добро», очень хотелось поймать момент перехода от героини к Неёловой. И обратил внимание, что у тебя сценической инерции гораздо больше, чем жизненной. В роль ты быстро входишь и сразу встраиваешься. То есть ты переступила сцену, и все, ты уже здесь. А вот выходя за кулисы, некоторое время сохраняешь на себе печать персонажа. Поэтому, когда мы пошли для съемки в «карман» с декорациями сразу со сцены, я увидел почти физически, как с тебя сползает, стекает героиня, и проявляешься ты, как в фотографическом процессе.
МН Когда я эту фотографию увидела, то поняла, что мне и играть-то эту девочку больше не надо. Потому что я увидела свое личное лицо в костюме, совершенно не соответствующем этому лицу, так что тут ты свою роль сыграл. У меня был очень смешной случай с этим спектаклем – «Спешите делать добро». Я после спектакля куда-то очень торопилась, и поэтому мне нужно было быстро переодеться. А обычно все-таки немножко нужно как-то оттаять. И я так вскочила в гримерную, надела джинсы, не сняв еще платья. И как-то остановилась. Не могу понять: как кентавр какой-то, состою из двух совершенно разных половин. То есть вот эти джинсы, они мне дают право сесть как-то свободно. А платье диктует руки какие-то несуразные совершенно. Я стою и не могу понять, что мне в этот момент сделать, чтобы как-то вскочить в нормальную жизнь. И так я в растерянности стояла минут пять, глядя на саму себя как бы со стороны, пока наконец-то не сняла платье и не вздохнула. Это вообще, конечно, замечательные ощущения, и такие любопытные – переход оттуда сюда, отсюда туда, вот это сползание или этот наплыв. Вот когда гример уже надевает тебе парик, и потом платье завершает эту картину, ты смотришь вот так на лицо. Понимаешь, не на свое лицо. И вот от него, от этого лица вдруг чувствуешь, что как-то меняются плечи, что-то такое с руками происходит, как-то по-другому села. И все это происходит само по себе. Это некий почти физиологический процесс перехода. Это не умозрительное ощущение и не мозговое, а какое-то постепенное вплывание… И потом как будто все встало на места.
ЮР Сам процесс накопления, собирания этого образа, по всей вероятности…
МН Очень долог.
ЮР Очень долог, да. И я помню, когда ты готовилась к роли этой девочки в «Спешите делать добро», как тщательно ты искала речь. Ее не мог же придумать режиссер. То есть он мог придумать тебе и сказать: «Вот хорошо бы, что б она была странная, с говорком».
МН Там это было просто написано. Но мне не хотелось, чтобы девочка из глухой провинции говорила на «о», как всегда представляют. А в провинции у нас тысячи разных говоров, интонаций и тональностей разных даже. Но когда я стала говорить вот этим говором своим голосом, то поняла, что совсем не годится. Я чувствую, что в этом нет обаяния. И только потом, подняв на два тона выше, вдруг так заговорила, и мне точно стало понятно – случилось.