ВР Нет, даже очень преодолимо. Вот тут-то и есть тот выбор, который может человек взять именно против этого. Это избрание Христа. Вместо того, что нам дал Адам.
Слава Богу, теперь мы живем уже в христианское время, и вот тут действительно оказывается возможность нам выйти из всего этого.
ЮР Владыко, эта идея прекрасна, ее надо принять. Но пока эта идея разовьется, люди будут убивать друг друга.
ВР То, что мне удалось сделать, я вам рассказал. Мы спасли наше село от ужасов, которые творились в окружающих селах, где были сотни людей убиты так просто. Мы не дали совершиться этому в нашем селе. Потом, правда, я попал под суд и так далее. Но все это…
ЮР Это как раз возвращение выбора.
ВР Это уж так. Но тем не менее мы постарались все-таки что-то сделать, и жизнь человеческая идет.
ЮР Значит, в пастырях вопрос? Кому довериться, кому доверить свою жизнь? Ведь в этой ситуации, в которой мы живем, человек думает, что он может очень мало, и поэтому он не может ничего. Если бы он чувствовал уверенность, что он может многое, возможно, что-то изменилось бы в лучшую сторону.
Мне кажется, вся современная история нашей страны – это история угнетения человеческих возможностей. Угнетение человека не в том смысле, что его заставляли сидеть под ружьем, а в лишении его веры в собственные силы.
В советское время литература, по-моему, отчасти заменяла нам эту духовную жизнь, в которую ваша семья была погружена до революции. Она выполняла, кроме своей прямой функции, еще и функцию такого нравственного возвышения. Человек обращался к литературе в поисках ответа на те вопросы, которые он в старом обществе задавал, так скажем, церкви и Богу. И поскольку вы для меня русский интеллигент высокого класса, я хотел бы вас спросить: в какой степени литература помогала или не помогала вам в эмиграции?
ВР Я уже вам сказал о том, что у нас была замечательная библиотека, собранная нашим старшим поколением в большом количестве, именно русской классической литературы. Самой разнообразной. Среди наших преподавателей большинство были профессора русских университетов, потому что им больше нечем было заниматься в Югославии. Профессоров было больше, чем мест профессорских в университетах Сербии и в Югославии.
И знакомство у нас было очень широкое с русской литературой, конечно, в основном дореволюционной, надо это учитывать, потому что нас боялись заразить советской идеологией, понимаете. Даже «Тихий Дон», хотя мы его знали, казался нашим воспитателям слишком опасным для нашего правильного понимания России. А уж о Горьком говорить не приходится. Хотя мы его тоже знали именно потому, что не очень любили. Но было интересно знать, кто он, что он, и читали «На дне», да и не только.
И вообще, надо сказать, что у нас не было того настроения, которое иногда, к моему удивлению, я встречаю здесь, в России, что истинно церковный человек не должен увлекаться светской литературой. Понимаете, это мне странно просто. Потому что есть разная литература. Может, и в церковной литературе найдешь также то, что совсем не следует читать. Это другой вопрос. Но о том, чтобы художественная, даже не буду говорить классическая, литература могла кому-то навредить в его взглядах, будь то политические, патриотические, националистические какие-нибудь, религиозные… Это мне просто было непонятно и сейчас непонятно.
Потому что хорошая литература читается совсем не для того, чтобы с кем-то бороться. Это не литература, если хотите, это такая особая журналистика, которая снижается очень и идет по низам. Но литература!.. Что, например, может быть плохого, если вы прочитаете «Записки охотника» Тургенева?
ЮР Я думаю, плохо, если не прочитать.
ВР Вот именно, потому что потеряешь очень много. Или «Дворянское гнездо». Хотя я считаю, что когда люди здесь не читали или не говорили, что они читали «Дворянское гнездо», потому что они совсем не стоят за дворян, – это можно было понять. Но, во всяком случае, Тургенев – замечательнейший человек, который дает нам знакомство с настоящим, с тем самым русским языком, о котором он говорил, что это для него единственное утешение.
Ну, конечно, Достоевский был на более высоком уровне, чем Тургенев и, конечно, Толстой. Хотя в некотором отношении Толстой и Достоевский для нас были на одном уровне, то есть они человеческий дух анализу подвергали каждый по-своему, но тем не менее все-таки, конечно, очень глубоко. И мы понимали разницу между языком Достоевского и языком Толстого и отдавали себе отчет, что Достоевский потому и может написать то, что он написал, что ему совершенно было неважно, каким языком он это отображает. А Толстому было очень важно, и поэтому его бедная жена восемь раз переписывала все это, и он марал опять.